Впереди меня стоял мальчик, лет девяти, может быть. Он был затянут каким-то платком, потом одеялом ватным был затянут, мальчик стоял промерзший. Холодно. Часть народа ушла, часть сменили другие, а мальчик не уходил. Я спрашиваю этого мальчишку: „А ты чего же не пойдешь погреться?“ А он: „Все равно дома холодно“. Я говорю: „Что же ты, один живешь?“ — „Да нет, с мамкой“. — „Так что же, мамка не может пойти?“ — „Да нет, не может. Она мертвая“. Я говорю: „Как мертвая?!“ — „Мамка умерла, жалко ведь ее. Теперь-то я догадался. Я ее теперь только на день кладу в постель, а ночью ставлю к печке. Она все равно мертвая. А то холодно от нее“.
«Блокадная книга» Алесь Адамович, Даниил Гранин
«Блокадная книга» Алеся Адамовича и Даниила Гранина. Я купил ее когда-то в лучшем питерском букинисте на Литейном. Книга не настольная, но всегда на виду. Скромная серая обложка с черными буквами хранит под собой живой, страшный, великий документ, собравший воспоминания очевидцев, переживших блокаду Ленинграда, и самих авторов, ставших участниками тех событий. Читать ее тяжело, но хотелось бы, чтобы это сделал каждый.
«…В каждой квартире покойники лежали. И мы ничего не боялись. Раньше разве вы пойдете? Ведь неприятно, когда покойники… Вот у нас семья вымерла, так они и лежали. И когда уж убрали в сарай!» (М.Я.Бабич)
«У дистрофиков нет страха. У Академии художеств на спуске к Неве сбрасывали трупы. Я спокойно перелезала через эту гору трупов… Казалось бы, чем слабее, человек, тем ему страшнее, ан нет, страх исчез. Что было бы со мною, если бы это в мирное время, — умерла бы, от ужаса. И сейчас ведь: нет света на лестнице — боюсь. Как только люди поели — страх появился» (Нина Ильинична Лакша).
Павел Филиппович Губчевский, научный сотрудник Эрмитажа:
— Какой вид имели залы?
— Пустые рамы! Это было мудрое распоряжение Орбели: все рамы оставить на месте. Благодаря этому Эрмитаж восстановил свою экспозицию через восемнадцать дней после возвращения картин из эвакуации! А в войну они так и висели, пустые глазницы-рамы, по которым я провел несколько экскурсий.
— По пустым рамам?
— По пустым рамам.
Блокадную квартиру нельзя изобразить ни в одном музее, ни в каком макете или панораме, так же как нельзя изобразить мороз, тоску, голод…
Сами блокадники, вспоминая, отмечают разбитые окна, распиленную на дрова мебель — наиболее резкое, необычное. Но тогда по-настоящему вид квартиры поражал лишь детей и приезжих, пришедших с фронта. Как это было, например, с Владимиром Яковлевичем Александровым:
«— Вы стучите долго-долго — ничего не слышно. И у вас уже полное впечатление, что там все умерли. Потом начинается какое-то шарканье, открывается дверь. В квартире, где температура равна температуре окружающей среды, появляется замотанное бог знает во что существо. Вы вручаете ему пакетик с какими-нибудь сухарями, галетами или чем-нибудь еще. И что поражало? Отсутствие эмоционального всплеска.
— И даже если продукты?
— Даже продукты. Ведь у многих голодающих уже была атрофия аппетита».
Врач больницы:
— Помню, привезли ребят-близнецов… Вот родители прислали им маленькую передачу: три печеньица и три конфетки. Сонечка и Сереженька — так звали этих ребятишек. Мальчик себе и ей дал по печенью, потом печенье поделили пополам.
Остаются крошки, он отдает крошки сестричке. А сестричка бросает ему такую фразу: «Сереженька, мужчинам тяжело переносить войну, эти крошки съешь ты». Им было по три года.
— Три года?!
— Они едва говорили, да, три года, такие крошки! Причем девочку потом забрали, а мальчик остался. Не знаю, выжили они или нет…»
Амплитуда страстей человеческих в блокаду возросла чрезвычайно — от падений самых тягостных до наивысших проявлений сознания, любви, преданности.
«…В числе детей, с которыми я уезжала, был мальчик нашей сотрудницы — Игорь, очаровательный мальчик, красавец. Мать его очень нежно, со страшной любовью опекала. Еще в первой эвакуации говорила: «Мария Васильевна, вы тоже давайте своим деткам козье молоко. Я Игорю беру козье молоко». А мои дети помещались даже в другом бараке, и я им старалась ничего не уделять, ни грамма сверх положенного. А потом этот Игорь потерял карточки. И вот уже в апреле месяце я иду как-то мимо Елисеевского магазина (тут уже стали на солнышко выползать дистрофики) и вижу — сидит мальчик, страшный, отечный скелетик. «Игорь? Что с тобой?» — говорю. «Мария Васильевна, мама меня выгнала. Мама мне сказала, что она мне больше ни куска хлеба не даст». — «Как же так? Не может этого быть!» Он был в тяжелом состоянии. Мы еле взобрались с ним на мой пятый этаж, я его еле втащила. Мои дети к этому времени уже ходили в детский сад и еще держались. Он был так страшен, так жалок! И все время говорил: «Я маму не осуждаю. Она поступает правильно. Это я виноват, это я потерял свою карточку». — «Я тебя, говорю, устрою в школу» (которая должна была открыться). А мой сын шепчет: «Мама, дай ему то, что я принес из детского сада».
Судьба животных блокадного Ленинграда — это тоже часть трагедии города. Человеческая трагедия. А иначе не объяснишь, почему не один и не два, а едва ли не каждый десятый блокадник помнит, рассказывает о гибели от бомбы слона в зоопарке.
Многие, очень многие помнят блокадный Ленинград через вот это состояние: особенно неуютно, жутко человеку и он ближе к гибели, исчезновению от того, что исчезли коты, собаки, даже птицы.
«Внизу, под нами, в квартире покойного президента, упорно борются за жизнь четыре женщины — три его дочери и внучка, — фиксирует Г.А.Князев. — До сих пор жив и их кот, которого они вытаскивали спасать в каждую тревогу.
На днях к ним зашел знакомый, студент. Увидел кота и умолял отдать его ему. Пристал прямо: «Отдайте, отдайте». Еле-еле от него отвязались. И глаза у него загорелись. Бедные женщины даже испугались. Теперь обеспокоены тем, что он проберется к ним и украдет их кота.
О любящее женское сердце! Лишила судьба естественного материнства студентку Нехорошеву, и она носится, как с ребенком, с котом, Лосева носится со своей собакой. Вот два экземпляра этих пород на моем радиусе. Все остальные давно съедены!»
Жители блокадного Ленинграда со своими питомцами
А.П.Гришкевич записал 13 марта в своем дневнике:
«В одном из детских домов Куйбышевского района произошел следующий случай. 12 марта весь персонал собрался в комнате мальчиков, чтобы посмотреть драку двух детей. Как затем выяснилось, она была затеяна ими по «принципиальному мальчишескому вопросу». И до этого были «схватки», но только словесные и из-за хлеба».
Завдомом тов. Васильева говорит: «Это самый отрадный факт в течение последних шести месяцев. Сначала дети лежали, затем стали спорить, после встали с кроватей, а сейчас — невиданное дело — дерутся. Раньше бы меня за подобный случай сняли с работы, сейчас же мы, воспитатели, стояли, глядя на драку, и радовались. Ожил, значит, наш маленький народ».
В хирургическом отделении Городской детской больницы имени доктора Раухфуса, Новый год 1941/42 г.
Страшные истории блокадного ленинграда
Современное поколение вряд ли когда-нибудь по-настоящему оценит невероятный масштаб всех ужасов и трагедий, произошедших во время блокады Ленинграда. И чем дальше от даты случившегося, тем меньше люди осознают произошедшие события.
Страшнее фашистских нападений был только всеобъемлющий голод, который убивал людей страшной смертью.
Из интервью с Даниилом Граниным.
— Голод, я вам скажу, сдерживающих преград лишает: уходят нравственные запреты. Голод – это невероятное чувство, не отпускающее ни на миг, но, к удивлению моему и Адамовича, работая над книгой, мы поняли: Ленинград не «расчеловечился», и это чудо! Да, людоедство имело место …
— ели детей?
— Были вещи и похуже.
-Хм, а что может быть хуже: Ну, например!
— Даже не хочу говорить…(Пауза). Представьте, что одного собственного ребенка скармливали другому, а было и то, о чем мы так и не написали. Никто не запрещал, но … Не могли мы…
— Был какой-то удивительный случай выживания в блокаду, потрясший Вас до глубины души?
— Да, мать кормила детей своей кровью, надрезая себе вены».
«… В каждой квартире покойники лежали. И мы ничего не боялись. Раньше разве вы пойдете? Ведь неприятно, когда покойники… Вот у нас вся семья вымерла…, так они и лежали…» (М.Я. Бабич).
— «У дистрофиков нет страха. У Академии художеств на спуске к Неве сбрасывали трупы. Я спокойно перелезала через эту гору трупов… Казалось бы, чем слабее человек, тем ему страшнее, ан нет, страх исчез. Что было бы со мною в мирное время, умерла бы от ужаса. И сейчас ведь, света нет на лестнице … боюсь. Как только люди поели, страх появился» … ( Н.И. Лакша).
Павел Филиппович Губчевский, научный сотрудник Эрмитажа:
— Какой вид имели залы?
— Пустые рамы! Это было мудрое распоряжение Орбели: все рамы оставить на месте. Благодаря этому, Эрмитаж восстановил свою экспозицию через восемнадцать дней после возвращения картин из эвакуации! А в войну они так и висели, пустые глазницы-рамы, по которым я провел несколько экскурсий.
— По пустым рамам?
— По пустым рамам.
Блокадную квартиру нельзя изобразить ни в одном музее, ни в каком месте, ни в одной панораме, так же как нельзя изобразить мороз, тоску, голод…
Сами блокадники, вспоминая, отмечают разбитые окна, распиленную на дрова мебель. Но тогда по-настоящему вид квартиры поражал лишь детей, приезжих и пришедших с фронта. Как это было, например, с Владимиром Яковлевичем Александровым:
— «…Вы стучите долго, долго – ничего не слышно. И у вас уже полное впечатление, что там все умерли. Потом начинается какое-то шарканье, открывается дверь. В квартире, температура которой равна температуре окружающей среды, появляется замотанное бог знает во что, существо. Вы вручаете ему пакетик с какими-нибудь сухарями, галетами или с чем-нибудь ещё. И что поражало? Отсутствие эмоционального всплеска.
— И даже если продукты?
— Даже продукты. Ведь у многих голодающих уже отсутствовал аппетит».
Врач больницы:
— Три года?!».
Накал страстей человеческих в блокаду вырос чрезвычайно – от падений тягостных до наивысших проявлений сознания, любви, преданности.
Судьба животных блокадного Ленинграда – это тоже часть трагедии города. Блокадники часто рассказывают о гибели слона в зоопарке от бомбы.
Очень многие помнят состояние неуютности в блокадном городе от того, что исчезли коты, собаки, даже птицы! Все давно съедены!
В одном из детских домов Куйбышевского района произошел следующий случай. 12 марта весь персонал собрался в комнате мальчиков, чтобы посмотреть драку двух детей. Как потом выяснилось, она была затеяна ими по «принципиальному мальчишескому» вопросу. И до этого были «схватки», но только словесные и из-за хлеба. Заведующая детским домом тов. Васильева говорит: «Это самый отрадный факт в течение последних шести месяцев. Сначала дети лежали, затем стали спорить, после встали с кроватей, а сейчас – невиданное дело – дерутся. Раньше бы меня за подобный случай сняли с работы, сейчас же мы, воспитатели, стояли, глядя на драку, и радовались. Ожил, значит, наш маленький народ!».
ЭТО ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА: СУРОВЫЕ БУДНИ БЛОКАДНОГО ЛЕНИИНГРАДА
В хирургическом отделении Городской детской больницы имени доктора Раухфуса. Новый год. 1941/1942гг.
Перевозка трупов по улицам блокадного Ленинграда
Плакаты на улицах блокадного Ленинграда
Дети в бомбоубежище
Дорога жизни
Уборка города
Надпись на стене: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!»
Результаты артобстрелов
Забор воды на Неве
Выращивание капусты на площади перед Казанским собором
Страшные воспоминания жителей блокадного Ленинграда
Читайте нас в Google Новости
Одна из самых продолжительных блокад города за всю историю человечества. Около 900 дней и ночей ада. Регулярные артобстрелы, разрушенные дома, всеобщий голод, лютый холод и горы трупов на улицах. Каждый день в блокадном Ленинграде умирали около 700 человек. Все закончилось ровно 75 лет назад — 27 января 1944 года.
Сегодня годовщина полного освобождения города. Около 90 тысяч жителей блокадного Ленинграда живы до сих пор. Воспоминания о самых страшных днях не дают им покоя. Они собирают крошки со стола и не выбрасывают испорченные продукты. Первобытный страх голода глубоко засел в подкорке мозга.
Крысы-людоеды и суп из туфель
В октябре 1941 года жители Ленинграда почувствовали на себе нехватку продовольствия, а в ноябре начался настоящий голод. Немцы бомбили любой транспорт с провизией. Чтобы обессиленные жители сдали город без боя.
Трехлетняя Ирина Зимнева жила в Ленинграде с мамой. Когда еды перестало хватать, девочку определили в очаг. Так называли детский сад в то время. Снабжали дошкольные учреждения по меркам блокадного города неплохо. Поэтому малыши могли рассчитывать не только на кусок хлеба, но и на миску каши.
Дисциплина в очаге была, как в армии. За любое непослушание — строгое наказание. Одного из мальчиков постигла страшная участь.
«Баловался. Воспитательница его в наказание заперла в кладовке. Он сначала хныкал, потом начал истошно кричать. Она не выпускала его: говорит пусть ещё посидит, подумает. Когда открыла дверь, увидела, что лицо ребенка изуродовано, а руки — окровавлены. Крысы объели», — вспоминает Ирина Зимнева.
Грызунов в изолированном городе развелось очень много. Полчища ходили по улицам, питаясь трупами. Домашних кошек истребили голодающие горожане. Поэтому ловить крыс было некому. Когда блокаду сняли, в город завезли несколько вагонов котов. Один пушистик стоил целое состояние по меркам тех лет — 500 рублей.
В середине холодной и долгой зимы Ирина Зимнева с матерью совсем истощали. Дневной рацион — небольшой кусок хлеба и вода. Даже заварки на чай не осталось. Тогда женщина решила накормить дочь бульоном… из собственных туфель. В те времена обувь делали только из натуральных материалов, поэтому они могли стать основой для супа.
«Помню, долго она варила их. Часа три. Кожа разварилась в мелкую труху. Бульон был мутный. Вкуса не помню. Мы ели его несколько дней», — рассказывает Ирина.
Также блокадница вспоминает, как воровала еду у лошадей. Тогда копытные были единственным транспортным средством в изолированном городе. Их кормили лучше, чем людей. Давали жмых — это продукт отжима растительного масла.
«Помню эти кусочки. Как они хрустели на зубах. А вкус… Тогда мне казалось, что нет ничего ароматнее. Гораздо лучше хлеба, он был почти безвкусный», — сообщила Ирина Зимнева.
Лошади в городе были на вес золота. Жительница блокадного Ленинграда Галина Хмелева вспоминает всеобщее безумие, когда посреди улицы замертво упал конь. Приличные с виду люди разорвали животное на части за несколько минут.
«Выскакивали из соседних домов. С топорами, пилами, ножами. Как они отталкивали друг друга и кромсали его. До сих пор перед глазами эта картина», — рассказывает Галина.
Нормы выдачи продуктов в блокадном Ленинграде постоянно снижались и достигли минимума к концу ноября. Тогда дети и иждивенцы стали получать в день те самые знаменитые 125 граммов хлеба. Очевидцы говорят: это был очень маленький кусочек, ничего общего не имеющий с обычным хлебом. Явно чувствовалось, что в нём очень много примесей. Рецепт блокадного хлеба: мука ржаная дефектная 45%, жмых 10%, соевая мука 5%, отруби 10%, целлюлоза 15%, обойная пыль 5%, солод 10%.
Дрова под страхом смерти
«Мама помнит, что она ходила по руинам зданий в поисках чего-нибудь деревянного. Она находила куски паркета, небольшие куски мебели, все это затем шло в печку», — вспоминает пережившая блокаду Ирина Шелепина.
У многих в домах оставалась дорогая и красивая дореволюционная мебель, редкие книги, картины в красивых рамках. Все это предавали огню, чтобы не замерзнуть насмерть.
В городе не работало не только отопление, но и канализация. Люди справляли естественные нужды в горшок, а потом выливали это во двор. От жуткого запаха спасала только зима. Пережившая блокаду Людмила Захарова вспоминает, что к январю многие перестали стесняться и испражнялись прямо на улице.
«Присядет человек на остановке, сделает свои дела и идёт дальше. Никто внимание на это особо не обращал. Люди были слишком обессиленные, чтобы идти куда-то и прятаться от посторонних глаз», — вспоминает блокадница Людмила Захарова.
Историки до сих пор ломают голову: почему весной 1942 года в городе не начались эпидемии. Горы трупов и тонны нечистот на городских улицах располагали к этому. Некоторые связывают неуязвимость ленинградцев перед инфекцией с голодом. В условиях стресса организм включает удивительные механизмы адаптации.
Страх голода прочно засел в головах у людей, переживших страшные 900 дней изоляции. Вид выброшенного на помойку хлеба сводит их с ума. Блокадники доедают всё, что лежит в их тарелке, и заставляют это делать детей.
«До сих пор сметаю крошки со стола и съедаю. Стыдно перед самой собой. Не могу выбросить испорченную колбасу. Мне сын: «Ты чего, она же уже плесенью покрылась, а у меня не поднимается рука»», — рассказывает Ирина Зимнева.
За время блокады от голода и лишений погибло свыше 630 тысяч ленинградцев. Эта цифра была озвучена на Нюрнбергском процессе, тогда как по данным советских историков, количество погибших в те годы может достигать 1,5 миллиона человек.
Ужасы блокадного Ленинграда. Людоеды.
Разбирая шкаф со своими старыми вещами, я наткнулся на маленький коричневый блокнот. Спешно пролистав его, я заметил запись, сделанную мной когда-то «02.05.2015, Навестить Антонину Ивановну».
С Антониной Ивановной я познакомился в апреле 2004 года. В то время мы с коллегами записывали интервью с ветеранами ВОВ и блокадниками Ленинграда. Мы делали большой репортаж о Великой победе…
— Справлюсь, – пробубнил я.
Водителя еще не было, и я неспешно стал сворачивать съемочное оборудование.
— Хоть что-то интересное записали за эти дни? – спросила меня Антонина Ивановна.
— Вчера один блокадник про каннибализм рассказывал. Жуткие вещи говорил.
— Вы это по ТВ покажете? – шепотом спросила она и посмотрела на то, как я упаковываю камеру в кофр.
— Главный редактор сказала, что это не в формате нашего канала.
— О таком, наверное, не принято рассказывать, – блокадница глубоко вздохнула, – Я тоже много чего не рассказала на камеру, сынок. Надо ли вам знать обо всех ужасах и трагедиях войны? Да и в совете ветеранов нам наказали много лишнего не болтать, – она сделала длительную паузу, образовавшуюся тишину плавно заполнило ровное тиканье настенных часов, а потом продолжила, – В 1943-м погибало от голода по двадцать тысяч человек в день. Ты только представь – двадцать тысяч человек – это население маленького города. Крематориев не хватало, трупы жгли прямо на улицах, а пепел грузовиками свозили к ближайшим водоёмам.
На официальном уровне было запрещено писать причиной смерти голод. Поэтому люди в блокадном Ленинграде умирали от болезней, умирали от старости, от артобстрелов, но не от голода. А после блокады правительство занизило данные смертности, – она пристально посмотрела на меня, – А что уж говорить о теме людоедства…
Я помню, – она говорила тихо, будто вновь переживала те далёкие события, – как военные расстреливали трупоедов на улице Репина, в то время эта маленькая улочка была моргом под открытым небом. Таких моргов было много по городу. Измождённые голодом и доведенные до отчаяния люди прокрадывались к трупам словно шакалы, их глаза блестели в свете луны – жуткая картина. Они срезали мягкую плоть с мертвецов ножами, отстригали её ножницами, рубили топорами, а те, у кого не было подручного инструмента рвали мёртвую плоть голыми руками, отгрызали её. Но это еще пол беды, сынок, – она стала говорить совсем тихо, так, что мне пришлось прислушиваться, – были и пострашнее звери – убийцы-каннибалы. Они устраивали настоящую охоту на людей. Сначала эти твари охотились ночью, а потом всё чаще стали появляться днем. Я и сама пострадала от их зверств, сынок. Это было в январе 1942 года.
Наступила суровая и беспощадная зима. В городе замерз водопровод, люди брали воду из городских канализаций и Невы. В тот злополучный день я укутала Сашеньку потеплее и отправилась с ним к проруби за водой. Сашенька всегда, с самого своего рождения, был привязан ко мне. Как только он научился ходить, то бегал за мной попятам, куда я – туда и он. Вот и в тот день он пошел за мной.
На улице разыгрывалась метель и мы, завёрнутые в теплые шубы, спешили добраться до проруби. На пол пути нам встретилась женщина, она плакала и причитала. Подойдя к ней ближе, мы узнали, что она потеряла свои очки и не может найти дорогу домой. Она умоляла нас чтобы мы её проводили, говорила, что её маленький сын дома совсем один, говорила, что вода в проруби всё ровно замерзла и надо иметь богатырскую силы чтобы проломить лед, а дома у неё есть чистая питьевая вода и она ей с нами поделится. Мы сжалились над женщиной и согласились провести её до дома.
Большая коммунальная квартира где жила женщина была не тронута войной. Мы с Сашенькой стояли возле огромного окна в просторном зале и смотрели на то, как гуляла вьюга по заснеженному Алексеевскому саду.
— Эти штоли? – раздался осипший мужской голос позади нас.
— Хватай их, разбегутся. – провизжал уже знакомый мне женский голос.
А потом темнота в глазах и звенящая боль в ушах. Меня оглушили сзади чем-то тяжелым.
Я очнулась абсолютно голая в холодном и большом корыте, в котором скот обычно кормят. Рядом стоял худой и сутулый мужичек и пялился на меня. Я как могла прикрылась руками.
— А ты красивая, – медленно произнес сутулый, – фигурка у тебя красивая. С-сколько тебе лет?
— Где мой братик? – крикнула я.
— Варится, – со спокойным видом сказал сутулый, – а тебя мне помыть надо. Тебя тоже сварим.
Дальше всё происходило как в страшном сне. Меня помыли как моют тушку убитого животного, одели в лохмотья и заперли в чулане. За стенкой чулана кто-то все время копошился и мычал.
— Сашенька! – я всё еще надеялась на то, что мой брат жив, – Сашенька, это ты!?
Но в ответ лишь раздавалось мычание и возня. Слёзы ручьем полились из моих глаз, и я изо всех сил начала бить по двери.
— Откройте. Выпустите меня.
Дверь чулана открылась, в проёме стоял сутулый, – Чего шумишь, девочка?
Я мышкой юркнула между его ног и выбежала в большой и темный коридор. Не оборачиваясь я добежала до огромной двери, отщёлкнула защелку, на которую была закрыта входная дверь и выбежала на улицу.
На улице ревела метель, был жуткий мороз. Я понимала, идти полуодетой и босой в такую погоду – смерти подобно, но меньше всего на свете я хотела быть съеденной людоедами. Поэтому обратного пути у меня не было.
Обессиленная и еле бредущая сквозь метель я наткнулась на друга своего старшего брата. Он закинул меня на плечо и отнес в убежище.
Давид и Вектор укутали меня в теплые веще и дали в руки горячую кружку с хвойной настойкой. Отогревшись и придя в себя, я обо всём рассказала своему старшему брату Вектору.
— Саша всё еще жив, – утвердительно сказал Вектор, – мы с Давидом вернем его. Ты точно помнишь где живут эти сволочи?
— Да, помню. Окна их квартиры выходят прямо на Алексеевский сад.
Я напросилась пойти вместе с ними. Они долго отговаривали меня, говорили, что я отморозила ноги, что мне лучше побыть в тепле, но я не отступала.
Поздней ночью Вектор вскрыл тот самый замок, и мы словно тени проникли в логово людоедов. Все обитатели квартиры мирно спали и это давало нам преимущество. Сутулому и еще двум людоедам мы перерезали горло во сне, а женщину мы разбудили. Мы хотели узнать жив ли Сашенька…
«Д-з-з-з-з-з-инь! Д-з-з-з-з-инь!» – Раздался звук дверного звонка.
Антонина Ивановна остановила свой рассказ и взглянула на меня. Её взгляд уже не казался прежним и добрым, теперь он был каким-то морозным. Было ощущение что та самая холодная зима 1941 года отразилась в её глазах.
— Это, наверное, за вами пришли, – тихо сказала блокадница.
— Водитель видимо, – я некоторое время собирался с мыслями, – Так, вы нашли своего младшего брата?
— Я нашла кое-что другое, кое-что важное… Вы как-нибудь заходите в гости, Витя. Я вам обо всём расскажу.
Я не раз был в гостях у Антонины Ивановны. Ей было что мне рассказать. И эти рассказы я передам вам.