Кирсанов Семен
«Сказание про царя Макса Емельяна»
радиоспектакль
Исполнитель: Геннадий Хазанов, Марк Розовский
Семён Исаакович Кирсанов (настоящая фамилия Кортчик) (1906 — 1972) — русский советский поэт. Лауреат Сталинской премии третьей степени (1951).
Футурист, ученик Маяковского и Хлебникова. В качестве специального корреспондента газеты «Труд» освещал события на Нюрнбергском процессе. В 1939—1946 годах поэт был депутатом Моссовета.
Литературной деятельностью занимается с 1920 года. Первые книги — «Прицел» (1926), «Опыты» (1927), поэма «Моя именинная»(1928). Наиболее известное ранне футуристическое стихотворение «Мэри-наездница» и «Буква эР». После разгрома русского футуризма долгое время находился в кризисе, пытаясь вписаться в новую ситуацию. Пережив кончину любимой супруги от горловой чахотки, написал лиричную футуристическую исповедь «Твоя поэма»(1937). Опубликовал свыше 40 книг стихов и поэм («Пятилетка», «Товарищ Маркс» (1933), «Золушка» (1934), «Ночь под Новый век» (1940). После войны написал поэмы «Эдем», «Александр Матросов» (1946—1949), «Небо над Родиной» (1944—1947), «Езда в Незнаемое» (1950), «Макар Мазай» (1947—1950), «Вершина» (1952—1954).
С. И. Кирсанов писал в духе социалистической эпохи, но политический пафос в целом был ему чужд. На Втором съезде Союза писателей (1954) выступил с речью о праве поэта на свой внутренний мир и на фантазию в лирических произведениях.
Лирическим хитом стала песня на слова Кирсанова «Эти летние дожди» из последнего цикла «Больничная тетрадь». Вопреки ранненигилистическим установкам футуризма, поэт воспевает вечную жизнь, остающуюся в слове.
Сказание про царя макса емельяна
Сказание про царя Макса-Емельяна, бесплодных цариц, жену его Настю, двести тысяч царей – его сыновей, графа Агриппа, пустынника Власа, воина Анику, царевну Алену, мастера на все руки и прочих лиц из былых небылиц
Ветх Онтон-град, а немало в нем рвов да крепких оград от своих же воров, не свершилась бы кража.
У онтонской стены на часах стоит стража. Арбалеты в руках, скорострелки. А на башенных звонных часах стрелки ходят что медные раки в тарелке и клешнями ведут – час да час. День взошел, день погас. Вместо чисел мудреные знаки. И на солнечных ходит часах треугольная тень – часовым при воротах. Указует на срок в поворотах. И песок из сосуда в сосуд просыпается. Засыпает дворец, просыпается.
Что ни день – полдень бьет Спиридон, что ни ночь – бьет он полночь. Помер он – бьет часы Спиридоныч. И клешнею своей рак ведет. Так что время идет.
Лет прошло эдак двести.
Не имелось бы вести о тех временах, кабы около колокола в тайной келье не сидел бы ученый монах и не вел бы свой временник. На бараньих лощеных пергаментах – буквы разные в дивных орнаментах. Звери, змеи глазеют из них грозноглавые. И творение озаглавлено:
СИЮ ВЕКОПИСЬ ПАМЯТНЫХ КНИГ
И всему свое время проставлено:
Царь Макс-Емельян заболел и почил. В народе стон и несчастье.
Даренье вручил королеве Настасье и сынов своих дюжине.
Сыны выросли дюжие.
В Лето Семь Тысяч Пять.
Стон опять. Порядки Настасьины строги. На столах недосол. Судью Адью посадила в острог и Агриппа на постный стол. Дни грозны. Барон Ван-Брон при публике высечен, три тысячи взял из казны. Герцог Герцик за козни уволен. Двор недоволен, и прав. Народ в печали.
В Лето Семь Тысяч Пятнадцать.
Веселие велие. Дюжину скопом на царство венчали. Царскую службу дабы нести, сидят на престолах двунадесяти в грановитом покое.
Про них описанье такое:
царь Андрей пребывал в хандре,
царь Василий глядел, чтобы яйца носили,
царь Касьян составлял пасьянс,
царь Лазарь на него мазал,
царевна Фелица помогала коровам телиться,
царь Герасим был несогласен,
царь Пахом баловался стихом,
царь Цезарь был цензор,
царь Савва вкушал сало,
царь Ерофей на дуде корифей,
царь Федор был лодырь,
а царь Кирилл всех корил.
Всем правителям выданы титулы – о народе радетели, народа родители.
В Лета Семь Тысяч Двадцатые.
Брюхаты двенадцать цариц. Все принесли по тройне, и каждому быть на троне. Дел золотых мастера пали ниц, в дар принесли по короне. Стало царей полста, в лавках не стало холста, пошел царям на подстилки. Баб сгоняют для стирки.
В Лето Семь Тысяч Семьдесят Семь. Худо совсем. В небе огненный хвост, летящий и реющий. В народе пост. От цариц родилось пять сотен царевичей. К купели хвост. А Максом завещано: что родилось – долженствует на царство быть венчано. Стало пятьсот царей. Забили всех наличных зверей, а мантии справили. Срубили на троны рощу дубов. Престолы поставили в двадцать рядов. По три сажают на трон, дабы уселась династия.
Померла всеблаженная Настя. В народе стон. Воцарилось молчанье и страх. Сообщают о новых царях:
царь Ираклий затеял спектакли,
царь Аким был не таким,
царь Констанций устраивал танцы,
царь Альфред наложил запрет,
царь Георгий был пьяница горький,
царь Нил не курил и не пил,
царь Тарас полказны растряс,
царь Павел это поправил,
царь Юрий завел райских гурий,
царь Даниил сие отменил,
царь Евлахий постригся в монахи,
а царь Федот оказался не тот.
Вновь пять тысяч царей короновано. Корон уже нету. А каждый велит чеканить монету, чтоб имя и лик. Гнев монарший велик. Как царить без венца и жезла? Ищут корень зла.
Пять тысяч строжайших указов объявлено, а все же корон не прибавлено – нету их. Дальше – хуже, с царской службы дел мастера золотых – будто в воду бултых. С ними и злато. Град Онтон дрожит от набата.
О, великое бедствие – из града Онтона всеобщее бегствие: пропали пирожники и ткачи, сапожники и ковачи, некому печь калачи. В полдень вчера огласилось известие: со двора убежали все повара с бочкой икры из Астрахани. Ни цари, ни царицы не завтракали. Пламень на кухне погас. Издан был августейший указ – звать из трактира Парашу. Цари ели пшенную кашу. О, печаль! Царский род осерчал. Порешили – Фадея прогнать, титул отнять. А порядок дабы не погиб, согласилось собранье всецарское – возвращается граф Агрипп на сидение статс-секретарское. О, юдоль бытия! Истинно писано – все возвернется во круги своя.
Таково сообщение Некторово. То ли после бедствия некоторого – червь ли, жук ли, – а листы остальные пожухли, источены оченно, и ни буквы на них не прочесть. Ну, что есть!
А смиренному Нектору честь.
Кому сказ, кому сказка, а мне бубликов связка…
Сказание про царя макса емельяна
Просматривая недавно вышедшую книгу некого Чупринина «Оттепель. События. Март 1953–август 1968 года», наткнулся там на такой отрывок:
На сцене Эстрадного театра-студии МГУ «Наш дом» премьера эстрадно-музыкального балагана «Сказание про царя Макса-Емельяна» по поэме Семена Кирсанова. Режиссер-постановщик Марк Розовский.
Как вспоминает участник спектакля М. Кочин, весной 68‐го показали спектаклей пять. Осенью его запретили. Нельзя было афиши выпускать. Мы объявляли один спектакль, а показывали другой – «Макса-Емельяна». Удалось сыграть его раз десять. И всё.
В некотором царстве, нектаром текущем государстве, на самом краю света, в лето не то в это, не то в то, в некогда сущем Онтоне-граде, при свите, при полном параде жил царь.
Царь на вид сморчок, башка с кулачок, а злобности в ем — агромадный объем.
Разбирает Агрипп архив – что ни лист, то другая корона. Тридцать было жен у царя, и всё зря.
В королевах ходила испанская донна, лицом хоть куда! Звать Терёза, тверёза и молода. А нет плода!
За Терезою – польская краля Ядвига, молоко да клубника, захмелеешь, узря. И зря.
А за ней австриячка была – Фредерика, станом оса. Русская царевна Федора, в два кулака коса. Итальянская Леонора, что твоя лоза, персиянка Гюрза, Кунигунда была, Розалинда – инда счет потерял Емельянушка-Макс.
Так-с.
А ни дочки, ни сына.
Абиссинская даже была негусыня, чернее всех саж да вакс. А за ней англичанка Виктория – родовита, бледна. И со всеми такая ж история: умом тонки, породой чисты, а внутри пусты.
Куда уж дальше ходить – из Парижа выписал Антуанетту, уж и модница, и любовница, только дитя бы родить!
Ан того и нету.
На руках гайдуки
понесли пироги.
Загремели трубы,
заходили желваки,
заскрипели зубы.
Был и я на том пиру, ел зернистую икру.
Пров ел плов. Филат ел салат. Устин ел галантин.
А Федот-стрелец ел соленый огурец.
Дан знак скрипачам,
чтоб расправили усы
и приставили к плечам
Страдивариусы., и т.д.
(Да, вы угадали, цитаты из двух произведений даны вперемешку).
Мог ли Филатов видеть упомянутый спектакль? Википедия пишет: «В 1965 году после школы приехал в Москву, рассчитывая поступать на режиссёрский факультет ВГИКа. Попытка была неудачной, и Леонид по совету одноклассника решил сдать экзамены на актёрский факультет Щукинского училища и был принят на курс В. К. Львовой и Л. М. Шихматова. Окончил театральное училище в 1969 году». Т.е. вполне мог. Да и читать, конечно, тоже.
В общем, дарю литературоведческую гипотезу: «Макс-Емельян» послужил для Филатова, как минимум, одним из источников вдохновения. Что скажете?
P.S. Заодно решил посмотрет, за что могли закрыть спектакль. Но тут, думаю, и к гадалке ходить не надо:
И пошел в столице слух: за рекой есть такой – и кузнец, и пастух, и строитель, и кормилец, и солений всех солитель, как сапожник славится и на всех управится, напечет пироги, всем сошьет сапоги, как кому поправится, всем кареты золотые, начеканит золотые, накует всем корон, надоит всем коров, вина запечатает, указы напечатает, рыб наловит для ухи, изготовит всем кафтаны, будут статуи, фонтаны, пудра, кружево, духи, и стихи, и романы, блюда дичи и грибов! Говорят, нужна любовь? Ерундистика! Блеф! Беллетристика! Бред! Надо взять, и связать, и схватить, и скрутить, строго Мастера наставить, выдавать царям заставить полное довольствие. Вот тогда зацарствуем в наше удовольствие!
Во своей канцелярии, за дубовым столом с канделябрами, граф Агрипп, покоен и бодр. Вишь, брат, – полный порядок. Выбрит, гладок, сюртук округлился у бедр. Как же! Экий размах-с!
Мирно спи, Емельянушка-Макс. И тебе-то в могилке приятнее. Королевство во славе, в красе. И питает его предприятие – «Мастер-На-Руки-Все».
Может сеять, и веять, и печь оно. Все умеет, шельмец. Двести тысяч царей обеспечено и столом, и престолом. И с безрыбьем конец, с недосолом.
Дело только за малым – за тем добрым малым.
Первым делом – перст направляющий. Управляющий, щи сметаной себе заправляющий. Должность сия, перста, для его сиятельства. Обувь шить ли, пластроны стирать ли – в каждом деле нужны надзиратели, чтобы вроде спиц в колесе
На́-Все-Руки
работали все:
месили и квасили,
солили и красили,
пекли, волокли,
клепали, трепали,
переливали, вертели,
полировали.
Их артели место в подвале.
А над ними бдительный взор, ревизор, чтобы Мастер, тово, не припрятал товара, со стерляжьей ухи не сиял бы навара – рук-то целых аж две у него!
Current Music: Аида (Кауфманн, Тезьер, Белосельский, Радвановски)
Сказание про царя макса емельяна
Cтудия МГУ «Наш дом» отмечает юбилей
Трейлер фильма «Самый лучший фильм 2»
Что объединяет такие разные явления, как премьерный «Самый лучший фильм — 2» и возобновленный спектакль «Сказание про царя Макса-Емельяна», которым отмечает юбилей студия «Наш дом»? Тем, что там шутят не смешно и не остро.
В широкий кинопрокат вышел «Самый лучший фильм — 2». В тот же день в Театре эстрады премьерой новой версии спектакля «Сказание про царя Макса-Емельяна» празднует 50-летие легендарная студия МГУ «Наш дом».
События эти на первый взгляд не связаны ничем, кроме общей даты. Хотя временным совпадением эти два представления не исчерпываются.
Продюсеры «Самого лучшего фильма» объявили, что учли ошибки своего «первого блина» при работе над второй частью. Да, сиквел получился короче, динамичнее, с туповатым, но хотя бы внятным сюжетом и без совсем уж откровенной пошлятины на уровне незабвенной сцены с фаллоимитаторами из первого «Самого лучшего фильма».
При этом и суть концепции — пародии на коммерчески успешные фильмы минувшего года, — и качество исполнения, и, с позволения сказать, выразительные средства остались прежними. Просто Тиму Милана заменил Димати. Но этого и следовало ожидать.
Любопытнее, что спустя сорок лет после первой, нашумевшей постановки «Сказания про царя Макса-Емельяна» в студии «Наш дом» новая версия, осуществленная Марком Розовским в театре «У Никитских ворот», изобилует ровно теми же фишками и приколами, что и «Самый лучший фильм».
Принято считать, и не без оснований, будто целевая аудитория «Самого лучшего фильма» — подростки и не слишком образованная молодежь, тогда как Марк Розовский рассчитывает на интеллигентов, молодых в том числе, но больше старой, шестидесятнической закалки.
Однако в нынешней версии «Сказания. », точно так же как в «Самом лучшем фильме», пытаются развеселить публику тем, что изображают обкурившихся торчков (заводя речь про «антикризисный план», один персонаж со значением передает другому косяк).
А еще пародируют Бориса Моисеева в формате транс-шоу (прелюдией к дуэтной песенке трансвеститов «Знаете, каким он парнем был» служит диалог: «Привет, Борька!» — «Привет, Моисейка!») и пытаются играть стилизованные под старое кино репризы.
Разве что в качестве объекта иронии используют вместо «Жары» и «Мы из будущего» более соответствующего «легендарному» статусу проекта «Чапаева».
А вместо стилизованного рэпа Тимати (в «Самом лучшем фильме — 2» превратившегося в Димати) звучат советские шлягеры. Плюс музыкальная тема из песенки «Поворот» группы «Машина времени».
Боже упаси ловить Марка Розовского, автора «Холстомера» и многих других знаковых для своего времени постановок, блестящего драматурга, создателя успешного театра и педагога, в потакании «низменным» вкусам и работе «на потребу». Да и желание актуализировать спектакль 40-летней давности, наполнить его современным содержанием и звучанием вполне естественно.
Но почему же результат этих замечательных в своей основе устремлений практически дословно совпадает с чисто коммерческим предприятием не слишком высокого пошиба, каковым, чего не скрывают его создатели, является «Самый лучший фильм» и в совсем уже безобразной первой части или в чуть более приличной второй?
Ведая или нет, Розовский даже кое в чем обскакал «Комеди Клаб» — резиденты и их продюсеры по крайней мере ограничились кинопародиями и не стали влезать в политику. В то время как Розовский, замахнувшись на высказывание хотя бы отчасти социально значимое — а первый, образца 1968 года, «Макс-Емельян» таковым, несомненно, был, — ограничился лишь репризой «Пойдем, Кондолизочка, кончилось наше время» — практически в унисон телешоу «Прожекторпэрисхилтон», где много шутят о политических деятелях, но исключительно о западных, никогда о российских.
Но на Первом канале, пожалуй, иначе и не пошутишь, а кто может запретить это Марку Розовскому, если даже в более глухие годы его сатирический посыл пробивался сквозь прямые цензурные запреты?
И все же сегодняшний Розовский предпочитает обходить скользкие темы стороной. Впрочем, есть в премьерном «Максе-Емельяне» момент, когда при перечислении царей-бездельников, которых вскорости должен покинуть трудовой народ, упоминание Владимира Красно Солнышко — невинное и абстрактное, но режиссер и актеры явно придают ему большое значение, повторяют несколько раз, переспрашивая публику: «Ну что, дошло?»
Что именно должно «дойти» — с одной стороны, вроде ясно, и в этом смысле «доходит» с первого раза, с другой — непонятно, что же в этой шутке такого невероятного, почему надо с таким нажимом ее педалировать?
Тем более что она, помимо всего прочего, совершенно несмешная.
Это, кстати, пожалуй, и есть главная общая черта интеллигентски-продвинутого «Сказания про царя Макса-Емельяна» и вульгарно-попсового «Самого лучшего фильма»: оба они не смешные.
Хотя, наверное, кому-то смешно — у любого юмора найдется свой потребитель. И когда те же резиденты «Комеди Клаба» пытаются уверить, что Петросян не смешной, многочисленных поклонников Евгения Вагановича они вряд ли убеждают.
Но, право же, если даже в таких разных произведениях таких разных авторов и на столь разном уровне сделанных предлагается смеяться над карикатурами на Борю Моисеева и имитацией наркоманского бреда, значит кризис наблюдается не просто в юмористическом жанре, но в самом подходе к понятию «смешное».
Теоретически, несмотря на очевидное сходство результатов, подходы всё же разные.
На пресс-показе «Самого лучшего фильма — 2» даже Гарик Харламов с его бульдожьей харизмой не смог отбиться от журналистских обвинений в том, что смеяться в фильме по большому счету не над чем.
После очередного раунда вничью один из продюсеров проекта, отвечая, почему даже в кинопародиях не затрагивается суть использованных в качестве объекта картин, объяснил, что пародируемые фильмы авторам очень нравятся. И что они действительно считают их «самыми лучшими». В этом смысле название проекта следует воспринимать всерьез, а на прямой вопрос «Чего вы боитесь?» ответил так же прямо: «Мы Бога боимся».
Чего боится Марк Розовский и боится ли — вопрос несколько более сложный. Несомненно одно: в отсутствие официальных органов цензорского надзора над искусством (даже идея создания советов по нравственности не получила особого развития) существует — на всех уровнях и практически единое для любой социальной среды — представление о том, над чем можно смеяться публично, а что и кого лучше оставить в покое.
И речь не только о политических деятелях первого ранга, хотя в новогодних телешоу в качестве «мести» за смену канала уже походя пнули Максима Галкина, пусть косвенно, в пародии на «Программу Максимум»: «Почему Галкин не пародирует Медведева? Или Галкин уже не тот?»
Положим, Галкину досталось не за излишнюю политическую дальновидность, а всего лишь за то, что перебежал к конкурентам. Не говоря уже о том, что именно Галкин (между прочим, начинавший свою артистическую деятельность тоже при студенческом театре МГУ — в совсем другие времена, конечно) — единственный из юмористов, кто позволяет себе (или кому позволено откуда-то сверху?) пародировать Путина. Кстати, с большим уважением к «объекту» и совсем необидно, при этом порой довольно смешно.
Но убеждение, что смех и насмешка — одно и то же, а насмешка — проявление непочтительности, непочтительность же можно рассматривать как крамолу, отсутствие патриотизма и так далее вплоть до экстремистской пропаганды, — существует с тех пор, как в конце 1960-х сначала запрещали «Сказание про царя Макса-Емельяна», а вскоре и полностью закрыли студию «Наш дом».
Оно и до сего дня не исчезло.
Наоборот, убеждение это распространилось и на новые формы художественного высказывания, каких в те времена вообще не существовало. И авторы этих высказываний, независимо от их формы и статусных претензий, судя по всему, такое убеждение продолжают разделять.
«Спасибо Михаилу Бахтину, чье великое литературоведение, открывшее когда-то «карнавальность жизни» как фундаментальную ценность искусства, вдохновило нас в 60-е годы и продолжает столь плодотворно влиять на нас по сей день. Без Бахтина я бы этот спектакль, честное слово, не сотворил», — говорит о «Сказании про царя Макса-Емельяна» Марк Розовский.
Оставляя в стороне уместность обращения к Бахтину в связи с пародиями на Бориса Моисеева, отметим: «карнавальное время» — одно из ключевых понятий в упомянутом Марком Григорьевичем «великом литературоведении», есть особенное, «маргинальное» время.
Время это прежде всего связано с религиозными ритуалами, впоследствии утратившими свое изначально сакральное значение. Со временем «карнавал» трансформировался в светский праздник — дни непослушания, когда всё переворачивается с ног на голову, меняется местами, а «духовный верх» отождествляется с «телесным низом». Тогда всё невозможное в любое иное время становится возможным.
Когда Розовский и его коллеги ставили полузапретные спектакли, они на время выпадали сами и увлекали за собой публику из обыденного времени с его строго регламентированными нормами и прописанными за их нарушение наказаниями. Так они проникали на территорию свободы, пусть виртуальную, но действительно существующую по законам «карнавала» — именно в бахтинском его понимании.
Проблема «Царя Макса-Емельяна» 40 лет спустя не в том, что устарела идея, эстетика или актеры — с последними уж точно всё супер, молодые артисты театра «У Никитских ворот» прекрасно двигаются, поют и «зажигают» покруче потасканных резидентов «Комеди Клаба».
Тем не менее предполагаемого выхода в иное, «карнавальное» время не происходит, а сама по себе формальная стилизация под балаган искомой «карнавальности» не обеспечивает.
Спектакль Розовского, как и кинопародии «Комеди Клаба», воспроизводят всё то же обыденное время в присущих ему стандартных художественных (извините за выражение) формах.