Телеология
Телеология — это философское учение о целевой детерминации бытия, его отдельных сфер, объектов, процессов, предполагающее наличие в мире объективных [внечеловеческих] целей, целевых зависимостей и целесообразности в целом (см. Цель). Под этим термином также понимается общефилософская теория цели и выражаемых ей отношений. Телеологией называют и способы познания, в которых используются категория цели и входящие в его смысловое поле понятия (так называемая методологическая телеология). Традиционно к сторонникам телеологии принято относить приверженцев идеалистического воззрения, однако телеологическая установка в том или ином [чаще всего скрытом] виде постоянно присутствует в человеческом сознании.
Термин «телеология» введён немецким философом Хр. фон Вольфом в 1740 году, однако основы телеологии как парадигмальной установки в философии были заложены ещё в Античности. Своё категориальное выражение идея целевой причины обретает в метафизике Аристотеля: понятие «цель» (τελος) фиксируется им как предназначение (имманентная цель) существования как отдельных предметов, так и Космоса в целом. Выделение Аристотелем материальной, формальной, действующей и целевой причин как объясняющих возникновение и существование любого объекта кладёт начало эксплицитному развитию целевого когнитивного подхода к действительности, характерного для европейской (и в целом — западной) философской и культурной традиции. Такой [телеологический] подход предопределён самими основаниями культуры европейского типа.
При осмыслении в той или иной культуре структуры деятельностного акта (превращение предмета воздействия в преобразованный в соответствии с его имманентными законами продукт — как объектная составляющая деятельности — и активное воздействие целеполагающего субъекта на орудие, переадресующее его активность предмету — как субъектная её составляющая) возможны различные акцентировки. Для традиционной (восточной) культуры, основанной на аграрном хозяйстве, характерен акцент на объектной составляющей деятельности, и преобразовательный процесс мыслится как спонтанное изменение объекта. Этому соответствует нравственный принцип добродетели как недеяния («у-вэй» в даосизме), типичный для восточных культур, и доминирование в архаичных восточных языках грамматической структуры пассивного залога. В противоположность этому для основанной на динамичном развитии ремесленной деятельности античной культуры характерно акцентирование субъектной составляющей деятельности, и последняя понимается именно как активное вмешательство человека в естественные природные связи, создание новых свойств предмета и новых предметов. Так для древнегреческого языка типичны залоговые структуры активного отношения и в целом активные грамматические композиции. Проявлением указанной акцентировки является дифференциация блока деятельностного акта: интегральной материальной (объектной) причине противостоит в говорящей устами Аристотеля европейской культуре разветвлённый причинный комплекс, фиксирующий не только активность субъектного начала как таковую («действующая причина»), но и её структурирующий потенциал («формальная причина») и целесообразность («целевая причина»).
Интерпретированное в указанном ключе становление телеологии может рассматриваться как закономерное для культуры западного (техногенного) типа и выражающее свойственное данной культуре активное отношение человека к внешнему миру, содержание которого составляет его (мира) целесообразное изменение и преобразование, в то время как в восточной культуре философские установки телеологизма достаточно редки (санкхья, Мо-цзы). По Аристотелю, наличие целевой причины характеризует не только человеческую деятельность, но и объекты природы вообще («природа ничего не делает напрасно») в том смысле, что каждая вещь стремится к своей энтелехии (ἐντελέχια), то есть к самоосуществлению, свершению, реализации вещью своего предназначения и своей цели, что находит выражение в единстве материальной, формальной, действующей и целевой причин.
Таким образом, античная традиция изначально задаёт амбивалентную трактовку цели: и как объяснительного принципа, и как онтологической характеристики бытия. Оба эти вектора интерпретации цели находят своё развитие в историко-философской традиции разворачивания телеологической проблематики. Так, с одной стороны, Г. В. Лейбниц, развивая идеи имманентной телеологии, вводит в философию понятие «предустановленной гармонии», в контексте которой каждая монада как энтелехия выступает «живым зеркалом Вселенной» и взаимодействие между ними детерминировано заданной Богом целью вселенского согласования. Идея предустановленной гармонии оказала значительное влияние как на философскую, так и на теологическую традиции: в постлейбницевской теологии телеологическое доказательство бытия Божьего (очевидная целесообразность мира с необходимостью предполагает наличие Бога-устроителя) фиксируется — наряду с онтологическим и космологическим — в качестве фундаментального. Принцип «конечных причин» (causa finalis) играет значительную роль в философии А. Шопенгауэра, Р. Г. Лотце, Э. Гартмана, А. Бергсона, выступает основополагающим конститутивным принципом в онтологии современного неотомизма, конституирует провиденциалистскую модель исторического процесса.
С другой стороны, в историко-философской традиции отчётливо просматривается вектор интерпретации телеологии как познавательного подхода и объяснительного принципа. По оценке И. Канта, понятие целевой причины, будучи антропоморфным по своей природе, не может и не должно рассматриваться как онтологическая характеристика бытия: целесообразность, по Канту, есть «особое априорное понятие, которое имеет своё происхождение исключительно в рефлексирующей способности суждения». Тем не менее, данное понятие может играть роль «хорошего эвристического принципа». Таким образом, в немецкой трансцендентально-критической философии оформляется особый — целевой — тип причинности, выступающий альтернативой механистическому детерминизму лапласовского типа и апплицированный, прежде всего, на социально-гуманитарное познание (телеология как способ объяснения истории у И. Г. Фихте и объективная характеристика царства духа у Ф. В. Й. Шеллинга, телеологизм как закономерность развития исторического процесса у Г. В. Ф. Гегеля.) Телеологический принцип как критериальная основа специфики гуманитарного знания анализируется Марбургской школой неокантианства, дифференцирующей естественнонаучное и философское познание на основе дифференциации «мира природы» с его каузальными закономерностями и «мира свободы» (то есть духовной культуры) — с закономерностями телеологическими.
Основные проблемы при выяснении соотношения имманентного и трансцендентного в телеологии в современной философии возникают при обращении к сфере социального. Коренное изменение подхода к проблеме цели возникает с введением в философию понятия «жизнь». Особое значение для изменения самого понятия телеологии имеют открытия в области кибернетики, системные исследования. При исследовании самоорганизующихся систем понятие цели рассматривается как функция системы, ориентированной на сохранение её основного качества. Понятие цели становится неотделимым от исследования общества как самоорганизующейся, самовоспроизводящейся системы (структурно-функциональный анализ в социологии). Имманентная целесообразность становится существенной характеристикой любой оптимально функционирующей социальной системы (Т. Парсонс). Так понимаемая целесообразность лишена однозначности вынесенного вовне идеального образца-цели, она «поливариантна». Целесообразное уже не тождественно предопределённости, оно максимально сближается с категорией возможности.
Телеологический подход имеет свою традицию: в физиологии (витализм, холизм), в психологии («физиология активности» и современный бихевиоризм), в социологии (структурно-функциональный анализ и веберовская концепция целерационального действия), в общей теории систем (телеологические уравнения Л. фон Берталанфи, описывающие функционирование стремящейся к заданному состоянию системы), в кибернетике (положившая начало кибернетики как теоретической дисциплины статья А. Розенблюма, Н. Винера и Дж. Бигелоу имела название «Поведение, целенаправленность и телеология»), в социальной антропологии («телеология субъекта» в феноменологическом персонализме и герменевтической феноменологии), в науковедении и философской методологии (неопозитивизм В. Штегмюллера), в аксиологии (анализ роли ценностей в историческом процессе и обоснование смысла жизни). Принципиально новый смысл идеи телеологии обретают в контексте оформляющейся в современной культуре общей теории нелинейности.
Телеология
Из Википедии — свободной энциклопедии
Телеоло́гия (от греч. τέλειος «заключительный, совершенный» + λόγος «учение») — онтологическое учение об объяснении развития в мире с помощью конечных, целевых причин. Ставит перед собой задачу ответить на вопрос «зачем, с какой целью?». В современной методологии рассматривается как принцип объяснения, дополняющий традиционную причинность причинами-целями. Корни телеологического подхода к действительности следует искать в тех теряющихся в глубокой древности антропоморфных представлениях, когда люди стали приписывать явлениям и процессам природы целесообразный характер своих действий и поведения. Возникшие позднее попытки объяснения целесообразности в природе и обществе с помощью принципов механистического детерминизма и причинности потерпели тогда неудачу. Уже в античной философии предпринимаются усилия по объяснению процессов развития в живой природе и истории с помощью особых целевых причин.
Современный фидеизм, а также холизм, неовитализм, неофинализм и т. п. используют для модернизации телеологии идеалистически истолкованные данные генетики, кибернетики, психологии. Начиная с нового времени естествознание (физика, механика, астрономия) разрушило гео- и антропоцентрическую религиозную картину мира, объяснило процессы движения в природе естественными причинами. Понимание естественного характера целесообразности в органическом мире дал дарвинизм и углубили генетика, молекулярная биология и кибернетика. Диалектический материализм обосновал позитивность человеческой деятельности в том числе и по изменению общественно-производственных отношений — основе развития человеческой цивилизации.
С точки зрения телеологии история человечества бесцельна
Опубликовано в журнале НЛО, номер 1, 2003
Чем более фундаментальную ломку сложившегося строя жизни и вытекающих из него проекций в будущее переживает та или иная эпоха, тем с большей настойчивостью свидетели этих сломов стремятся проникнуть в их скрытую логику. Ощущение полного бессилия в отношении всего, что непосредственно происходит вокруг, вызывает потребность увидеть себя и свое время частицей высшей упорядоченности и высшей закономерности развития; постигнуть эту закономерность означает вернуть контроль, пусть только мысленно, над ходом бытия. Перипетии Французской революции и наполеоновских войн дали жизнь идеям исторического детерминизма Гегеля и Гизо. Катастрофы первой половины XX столетия имели результатом беспрецедентное утверждение детерминистского мышления, как в социальной, так и в культурной сфере. Быть может, конституциональный хаос советского существования, замаскированный под тотальный полицейский порядок, был одной из причин того, что в русской традиции идея конечной упорядоченности — поверх всех диалогических интерференций и “взрывов” — культурной среды и путей ее развития сохраняла свою притягательность и на всем протяжении второй половины века, в то самое время, когда она подверглась разрушительной критике во французской семиотике и философии истории.
Как бы там ни было, читатель понимает, что я испытываю мало симпатии к телеологическому взгляду на историю литературы как на последовательность закономерно сменяющих друг друга эпох — будь то унаследованный от гегельянской и позитивистской литературной и художественной критики маршрут “барокко — классицизм — сентиментализм — романтизм — реализм — модернизм — далее везде” либо структуральные бинарные схемы исторических эпох, таких, как “рисунок и живопись” (Вельфлин), классическая “прекрасная ясность” в противостоянии “нашествию варваров”, “архаисты и новаторы”, “дуальные модели культуры”, “культура и взрыв”, и т.п. На какую бы из этих схем мы ни взглянули, на ум немедленно приходит такое множество контрпримеров, что не стоит труда их даже упоминать. Дело ведь не в примерах и контрпримерах, а в том, верим мы или не верим в мыслительное усилие, мгновенно превращающее броуновское движение культуры в каузальную цепочку событий; если верим — контрпримеры отпадают сами собой, как внесистемный шум; но стоит начать смотреть на детали независимо от схемы, как последняя превращается в подобие бальзаковского неведомого шедевра.
Если бы это означало, что перечисленные выше категории вообще не имеют какого-либо эмпирического смысла, не о чем было бы и писать. Но дело как раз в том, что смысл у многих из этих понятий имеется. Более того, мне кажется, что их объяснительная сила значительно возрастает, если освободить их от идеи поступательного исторического развития, в рамках которого они обычно мыслятся.
Замечательным открытием Тынянова было, как известно, то, что эстетическая позиция школы “старого слога” 1800-х гг. возродилась в 1820-е гг. в движении “младших архаистов”, которых невозможно было заподозрить ни в старомодности, ни в политической ретроградности. Идеологический и эстетический радикализм младших архаистов и проистекавшее из этого влияние их на Пушкина были впоследствии показаны на широком историческом фоне в работах Лотмана. Мне кажется, что я в своей книге о Пушкине добавил к этой картине одну чисто филологическую деталь: тот факт, что тезис Шишкова о языке как коллективной памяти народа, отпечатавшейся в историческом прошлом языка — из чего следует тезис о пагубности разрыва с этим прошлым для национального самосознания, — представляет собой квинтэссенцию романтических представлений о языке как воплощении духа народа. Идея Шишкова о “круге знаменования” слова (то есть спектре его смыслов, вытекающем из употребления), в котором отразился уникальный национальный опыт, перекликается с тем, что буквально в эти же годы пишет Фридрих Шлегель, а в некоторых пунктах удивительным образом предвосхищает идею внутренней формы слова у Гумбольдта (в этой связи кажется вполне логичным тот исключительный резонанс, который концепция внутренней формы получила именно в России); защита им христианской традиции в качестве эстетического импульса современного искусства заставляет вспомнить апелляцию к “гению христианства” как источнику нового романтического искусства (в противопоставлении скепсису “ложных классиков” минувшего столетия) у Шатобриана и того же Ф. Шлегеля. В то же время идеал универсальной просвещенности и хорошего вкуса, исповедуемый школой Карамзина, напоминает скорее о времени Дидро и Лессинга.
В этой перспективе не только младшие, но и старшие архаисты представляются радикальным движением, остро откликающимся на современность — если понимать под современностью не частный вопрос о том, как адаптировать русский язык к новейшим литературным и публицистическим жанрам, а более широкую перспективу идеологических и эстетических сдвигов, связанных с кризисом идеалов Просвещения и первыми шагами романтизма на европейской культурной сцене. В то же время школа Карамзина несет на себе явственные черты эпохи “старого режима”: тут и стилевая установка на салонную causerie ; и аристократическая замкнутость кружка людей, неразрывно связанных узами родства, дружбы, совместной учебы, житейского и литературного покровительства, — кружка, проникнуть в который практически невозможно тому, кто не приобщен к его коллективной памяти; и просвещенно-космополитический культ изящного, отказывающийся видеть в устремлениях оппонентов что-либо, кроме дурного вкуса и невразумительности, — вот так же, всего несколькими годами ранее, консервативная критика в Германии встречала в штыки экспансивный стиль и идеалистическую туманность “Атенеума” (1789—1800), на что Ф. Шлегель отвечал полуиронической апологией “непонятности” (“Жber die UnverstКndlichkeit”).
Однако я пишу все это вовсе не за тем, чтобы перевернуть привычные роли (по принципу “дуальной модели”), объявив Шишкова прогрессистом, а Карамзина и карамзинистов ретроградами. В конце концов, именно “новаторам” принадлежит главная заслуга и в практическом реформировании русского языка, и в разработке современных литературных жанров — и именно романтических жанров, от элегии или сюжетной поэмы до журнальных бутад по адресу “классиков”. Другой остросовременной чертой “новаторов” — я имею здесь в виду в первую очередь Пушкина — была романтическая субъективность, в силу которой лирический или повествовательный голос приобретает личностное звучание, превращающее сочинение в жизненный поступок, а жизнь автора — в проекцию его сочинений. Тут уже Пушкин оказывается несравненно ближе к Байрону и Вордсворту, Новалису и Жорж Санд, нежели Грибоедов или Катенин, не говоря уже о старших архаистах.
Ни в ком ускользание по касательной относительно любой синусоиды чередующихся тезисов-антитезисов не обнаруживается с такой очевидностью, как в Пушкине. И дело не только в том, что стиль зрелого Пушкина синтезировал стилевые тенденции карамзинской школы и младших архаистов, как это показали в свое время Тынянов и Виноградов. Представление о Пушкине как абсолютном синтезе, в котором сошлись в гармоническое целое тезис и антитезис “подготовившей” его явление эпохи (“допушкинской”, по слову Белинского), заслоняет другую его сторону, никак не вмещающуюся в схему литературного прогресса: раздирающее противоречие между острым чувством современности, интеллектуальным и эстетическим, с одной стороны, и старомодностью, даже устарелостью, не позволяющей ему, и как писателю, и как человеку, полностью войти в XIX век, с другой. В этом своем качестве он “преодолел” современный ему романтизм (как стало общепринятым характеризовать его развитие после 1823—1824 гг.) именно в силу того, что некоторые глубоко укорененные черты его личности делали его неспособным полностью дорасти до эпохи, вызвавшей к жизни романтическое духовное и эстетическое сознание. Я имею в виду, конечно, романтизм в европейском масштабе, а не только русскую литературную сцену 1810—1820-х гг.
Стремительная краткость и головокружительная эллиптичность пушкинского стиля не дают читателю возможности занять какую-либо позицию — не успели вы осознать себя в одном стилевом и смысловом пространстве, как оказывается, что вы уже находитесь в другом, иронически отрицающем предыдущее. Кажется, что-то было высказано, даже с большим чувством, но гладкая легкость течения стиха не позволяет заметить, что, в сущности, ничего определенного сказано не было. Почему Татьяна с первой встречи полюбила Онегина, ведь все, что мы узнаем об этой встрече, — это то, что гостей угощали брусничной водой? Что впоследствии открылось Татьяне в предмете ее любви, какую она “разрешила загадку” и какое нашла “слово” — и нашла ли? Достаточно сравнить сцену посещения дома Онегина Татьяной с поразительно на нее похожей сценой из “Гордости и предубеждения” Джейн Остин, когда Элизабет Беннет, случайно попав в дом м-ра Дарси в его отсутствие, сознает, что до сих пор она ложно судила о его характере, чтобы увидеть разницу между авторской обращенностью к пониманию читателя, типичной для эпохи, и пушкинской аристократической уклончивостью, напоминающей о салонном парадоксализме XVIII века.
Но этот аристократический парадоксализм сочетается с пронзительной лиричностью авторского голоса и с предельной прямотой, с которой автор говорит о себе как личности в своих обращениях к читателю. Такие фундаментальные принципы романтической эстетики, как ирония, диалектическая противоречивость характеров и положений, субъективность авторского голоса, Пушкину удается довести до пределов, которых не достигал, пожалуй, ни один “истинный” романтик, — и удается именно в силу старомодного отсутствия в нем безуховского прекраснодушия, бросающегося в глаза при сравнении его даже с ближайшими друзьями и современниками, такими, как Дельвиг или Жуковский.
Это, однако, в свою очередь не означает, что Пушкин, шагнув дальше многих своих современников, тем самым достиг следующей станции на пути литературного прогресса. Здесь не место говорить об историческом соотношении романтизма и реализма, которое представляется мне не менее сложным, а главное, лишенным временной линейной последовательности, чем отношения между романтиками и классиками или архаистами и новаторами. Замечу лишь, что само производство Пушкина в чин “реалиста” ведет свое начало из романтической литературной критики (Белинский). С чисто эмпирической точки зрения оно не имеет под собой почти никаких оснований. Можно, если угодно, указывать на “элементы реализма” в “Графе Нулине” и “Евгении Онегине”; но куда движется “творческое развитие” Пушкина, начиная с “Полтавы” (1828) и в особенности в 1830-е годы? Куда угодно, только не в сторону “реализма”. “Маленькие трагедии” поражают почти полным отсутствием внешних деталей; они развертываются на голом пространстве, отмеченном либо минимальными вехами: “комната” в “Моцарте и Сальери”, “улица” в “Пире во время чумы” (совсем как у Бюхнера), либо демонстративными клише: “Ночь дышит лавром и лимоном” (деталь, “жизненностью” которой так восхищался Белинский). Это истинные экзистенциальные драмы, многие детали которых более всего напоминают именно Бюхнера. В пушкинской лирике все явственнее проступает либо мистическое начало, напоминающее о Блейке и Гёльдерлине, либо нарочито-стилизованное неоклассическое, как у Мюссе в его стихах и драмах. Реализм (что бы под этим словом ни понимать) действительно многое почерпнул у Пушкина, в том числе из его сочинений 1830-х гг., но отнюдь не “вышел” из него, в смысле поступенного исторического развития.
Но о раннеромантических и просвещенческих истоках европейского и русского реализма, о его движении вперед посредством движения вспять можно будет поговорить при каком-нибудь другом случае. Сейчас я хочу лишь вновь обозначить главный тезис этой заметки. Он состоит в том, что историческое время, в отличие от времени хронологического, нелинейно. Оно симультанно движется вперед, и назад, и по касательным любых движений. Попытка поместить историческое явление в дискретную последовательность, навязываемую хронологией, лишает это явление его исторического смысла. Рассматривая точки А и В, занимающие разные позиции на хронологической временной шкале, нетрудно примыслить ту или иную каузальную связь между ними; но в историческом времени между точками А и В пролегают векторы, указывающие бесконечное множество разных направлений. Мне хотелось бы мыслить историю культуры таким образом, чтобы можно было сказать, что между явлениями А и В есть связь, но нет телеологической направленности; есть генеалогическое сродство, но нет каузальности; есть параллели, но нет “закономерности развития”.
Телеология
Телеология выражается в идеалистической антропоморфизации природных предметов и процессов, связывая их с действием целеполагающих начал для осуществления предустановленных целей. Этот тезис предполагает наличие сверхразумного творца, лежит в основе телеологического доказательства бытия Бога. Согласно трансцендентно-антропоцентрической телеологии, целеполагающее начало, или Бог, находится вне мира и вносит цели в сотворённую для человека природу (Вольф); согласно имманентной телеологии, каждый предмет природы имеет внутреннюю актуальную цель, целевую причину, которая есть источник движения от низших форм к высшим (Аристотель). Телеология в своих разных видах имеет место в стоицизме, неоплатонизме, концепции предустановленной гармонии Лейбница, учении о «мировой душе» Шеллинга, объективном идеализме Гегеля, неокантианстве, неотомизме, персонализме и т. д.
И. Кант, сознавая ограниченность традиционного причинного объяснения явлений живой природы, начинает рассматривать целесообразность как дополнение к внешней причинности. Хотя такой подход можно рассматривать как возврат к точке зрения Аристотеля, для Канта «целесообразность природы есть особое априорное понятие, которое имеет своё происхождение исключительно в рефлектирующей способности суждения». Поэтому он отрицает объективное существование целей природы и рассматривает целесообразность как особый эвристический принцип познания.
Связанные понятия
Упоминания в литературе
Связанные понятия (продолжение)
Не следует путать с термином Трансцендентальное.Трансценде́нтность, трансценде́нция, прил. трансценде́нтный (от лат. transcendens «переступающий, превосходящий, выходящий за пределы») — философский термин, характеризующий то, что принципиально недоступно опытному познанию или не основано на опыте. В широком смысле трансцендентное понимается в качестве «потустороннего» в отличие от имманентного как «посюстороннего».
II. Телеология
Телеология – это учение о конечной цели развития. Философские основы телеологии заложил Аристотель Стагирит (IV век до н. э.). В основе телеологии лежит принцип конечных причин (causa finalis) – все изменения происходят благодаря существованию конечной цели, то есть причина изменений находится в будущем. Конечное состояние системы называется энтелехия. Телеологические теории рассматривают эволюцию как смену поколений в единичных линиях («от амебы до человека»). Тогда вид рассматривается как сумма индивидов с их потомками, подобно генеалогическим древесам. Графически телеологические взгляды отражаются в виде филогенетических рядов или филогенетических древес.
Все множество телеологических взглядов в биологии выражается в виде учения о направленном развитии органического мира. Это учение проявляется в различных формах: в виде концепций ортогенеза, номогенеза, финализма, преформизма и др.
Ортогенез. Сущность концепции ортогенеза заключается в том, что развитие живой природы по определенному пути обусловлено внутренними факторами, присущими самим организмам. Иначе говоря, направленность развития организмов определяется изначальной направленностью изменчивости. Основоположник этой концепции – Теодор Эймер (Германия, 1888 г.) – считал, что направленность исторического развития определяется взаимодействием внутренних особенностей организма и внешней среды. В настоящее время решающее значение придается внутренним факторам организма, причем эти факторы могут быть как идеальными, так и материальными (заложенными изначально в генетическом коде или физико-химических особенностях).
(Концепцию ортогенеза следует отличать от концепции ортоселекции, согласно которой направленность исторического развития обусловлена направленностью естественного отбора, причем эта направленность связана с изменением условий среды в одном направлении).
Номогенез – это учение о целесообразности изменений, отвергающее роль случайностей. Основатель этого учения – выдающийся отечественный ихтиолог Лев Семенович Берг (1922 г.). Изначальная целесообразность обусловлена физико-химическими свойствами белков. Эволюция рассматривается как продвижение группы организмов по заранее намеченному пути – каналу, или желобу. Отклонение от этого пути приводит к вымиранию группы. Л.С. Берг сформулировал «основной закон эволюции»: всем организмам присуща внутренняя сила, направленная на усложнение морфофизиологической организации. В результате один и тот же прогрессивный признак возникает в различных эволюционных линиях, что обусловливает изначальную полифилетичность крупных таксонов (полифилия – происхождение таксона, то есть реально существующей группы организмов, от разных предков). С точки зрения концепции номогенеза, естественный отбор рассматривается как консерватор изменений, который не позволяет группе выйти за пределы предопределения (в настоящее время такая форма отбора называется канализирующей).
Финализм – это учение о завершенной эволюции (основоположники: Альберт Виганд, В.О. Ковалевский, XIX в.). Сущность финализма заключается в том, что группа организмов (обычно это отдельные виды) достигает совершенства эволюционным путем, и ее дальнейшая эволюция оказывается невозможной. Первостепенное значение отводится стабилизирующему отбору.
Преформизм – это также учение о предопределенности. Эволюция рассматривается как пространственно-временное развертывание уже существующих зачатков (развитие понимается буквально, например, как раз-витие веревки).
Идеи преформизма высказывали еще Аристотель, Гиппократ, Анаксагор. Философскую основу современного преформизма создал Готфрид Вильгельм Лейбниц (1714). Учение Лейбница многогранно, однако нас в нем интересует два положения:
1. Наш мир – лучший из миров, поскольку он создан Высшим Существом. Следовательно, эволюция невозможна.
2. Существует лестница существ – модель, в которой группы организмов располагаются линейно, по мере возрастания общего уровня организации. Каждая группа организмов находится на своей ступени развития и не может перейти на другую ступень. Первые представления о лестнице существ сформулировал еще Аристотель, однако Лейбниц довел эту идею до логического совершенства.
Концепцию преформизма неоднократно пытались обосновать экспериментально. Например, швейцарский естествоиспытатель Шарль Боннэ (1783), наблюдая за партеногенетическим размножением тлей, создал теорию вложенных зародышей. Преформизм существовал в виде двух направлений: овизм и анималькулизм.
Овизм – это форма преформизма, основанная на представлении о том, что зародыш содержится в яйцеклетке: «все живое из яйца» (У. Гарвей). При этом у зародыша женского пола уже есть свои яйцеклетки, в которых имеются зародыши – и так до бесконечности (принцип матрешки). Образно говоря, в яичниках Евы уже содержались зачатки всех ее потомков.
Анималькулизм – это форма преформизма, основанная на представлении о том, что зародыш содержится в сперматозоиде. При этом у зародыша мужского пола уже есть свои сперматозоиды, в которых имеются зародыши – и так до бесконечности.
Концепции преформизмапрямо противоположна концепция эпигенеза. Эпигенетики считали, что все структуры организма (клетки, ткани и органы) образуются в ходе индивидуального развития под воздействием внешних факторов (Каспар Фридрих Вольф, 1759). Таким образом, онтогенез особи оказывается независимым от судьбы предыдущих поколений, и эволюция оказывается невозможной.
Однако некоторые эпигенетики (например, французский естествоиспытатель П. Мопертюи) теорию эпигенеза дополняли теорией пангенезиса. Сущность этой теории заключается в том, что в «семени» собираются особые частицы от всех частей тела. В результате оказывается возможным наследование благоприобретенных признаков. В дальнейшем теорию пангенезиса поддерживал Ч. Дарвин.
В настоящее время концепции преформизма и эпигенеза объединяются в эколого-генетических моделях эволюции.