«В семье тому, что я гей, просто не поверили»: Истории российских ЛГБТ-подростков
12 июня в галерее Red Square на Электрозаводе должна была открыться фотовыставка «Будь собой: Истории ЛГБТ-подростков». После того как арендатора пространства вызвали на допрос в УВД, о запланированной площадке пришлось забыть, но организаторы решили во что бы то ни стало провести выставку и использовали для этого стенды на Гоголевском бульваре. Мы решили также представить фотопроект на нашем сайте.
Как появилась идея сделать выставку? То есть практика анонимных признаний ЛГБТ-подростков уже не так нова, этим занимается, например, группа «Дети-404». Почему вы решили посвятить этому фотопроект?
Мария Гельман, организатор: Изначально планировалось провести выставку, посвящённую ЛГБТ-подросткам, 1 июня, в День защиты детей. Таким образом хотелось напомнить о тех детях, которых не существует ни для депутатов, ни для социальных работников и о которых не принято говорить в обществе. Государственная политика направлена на стимулирование гомофобных настроений. От этого страдают и подростки. Они не находятся в безопасности. Дома, в школе, в обществе. В 2013 году приняли «Закон о запрете пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». С этого момента вне закона стали горячие линии помощи ЛГБТ-подросткам, помощь психологов и любая общественная дискуссия о проблемах гомосексуалов.
«Дети-404» — это группа для самих подростков, группа помощи и взаимопомощи, это очень важно. Наш фотопроект — попытка вынести эти истории из виртуального пространства с помощью фотографии. Для этого проводилась фотовыставка, чтобы в реальном времени обсудить увиденные истории и тем самым начать общественную дискуссию. Она только усилилась при перенесении выставки на бульвар. Это было политическое высказывание, акт интервенции в пространство города.
Фотопроект обращён не просто к другим таким же подросткам, а ко всему обществу. Мы хотели дать возможность ребятам рассказать о своих проблемах, желаниях и мечтах, показать их всем.
Выставить проект на Гоголевском бульваре было смелой идеей. Как реагировали прохожие? Быстро его свернули?
После двух сорванных полицией открытий нашей выставки было решено: если они не дают нам провести выставку в галерее, мы сделаем весь город нашей галереей. Это было вынужденное решение организаторов, которое связано с давлением со стороны властей.
Выставка продлилась около четырёх часов, люди оживлённо реагировали, обсуждали, интересовались и фотографировались. Всё было мирно и спокойно. Одна женщина, проходя мимо, выразила благодарность и сказала, что это очень интересный фотопроект. Через четыре часа «православный» активист на роликах вызвал полицейских, и они забрали все фотографии.
НАСТЯ, 14 ЛЕТ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Фото: Мария Гельман
«Меня часто называют глупой, шлюхой или вообще „девочкой, идущей против природы“.
На сегодняшний день всё хорошо, так как я гуляю в компании и с гетеро вообще не контактирую.
Мечтаю, что когда-нибудь все мы сможем рассказать о своей ориентации и никто не будет нас за это судить».
Кит, 17 лет, Санкт-Петербург
Фото: Мария Гельман
«В семье довольно патриархальных взглядов в то, что я гей, просто не поверили. Вот так мы и зависли в положении мирного нейтралитета: никто не начинает об этом разговор, все молчат и делают вид, что ничего не происходит.
С учителями сложнее — они в большинстве своём закалены огнём красной революции, и убеждать их в чём либо я не берусь и не собираюсь — не их дело в конечном итоге. Не раз слышал что-то вроде „Вот ты не мужчина“ или „Я знаю, что предмет ты знаешь, но как человек ты мне не нравишься“.
Каким трогательным было то время, когда ты был просто малышом, когда мир был такой добрый, сказочный и каждый день встречал тебя бурей новых эмоций и открытий; когда не было в нашей жизни ненависти. Увы, всё меняется — мы растём, и всё сложнее становится сопротивляться стене непонимания и слепой би-/гомо-/трансфобии».
Софья, 17 лет, Санкт-Петербург
Фото: Мария Гельман
«Замечала, что папа подозревает — иногда он странно шутил, задавал наводящие вопросы, но меня мало что выдаёт. Как-то попросил посмотреть мою страницу во „ВКонтакте“ — как же я испугалась! Заставила подругу зайти и всё поудалять.
Папа начал заливать про парней, которых я якобы водила бы к нему домой, и, не в силах это слушать, я коротко отрезала: „Парни меня не интересуют“. И выдала историю своей на тот момент влюблённости в одну замечательную девушку. Папа замолк. Вы не представляете, как надолго затянулось молчание с его стороны. Всё перебила его жена, начав говорить, что чувства — это прекрасно, какими бы они ни были. Мы ехали и молчали. Выйдя из машины, папа подошёл, обнял меня и сказал только одно: „Ты моя дочь, и я буду любить тебя всегда, несмотря не на что“, а я расплакалась.
Мне невероятно повезло с родителями. Очень жаль, что не все дети с нетрадиционной сексуальной ориентацией могут этим похвастаться. Эти люди понимают и уважают меня, ценят и любят. И огромное им спасибо за это. После мы с папой говорили на эту тему лишь раз, он на самом деле ещё постоянно говорит про то, каким должен быть мой муж и всё в этом роде, но я считаю, это нормально.
Как-то раз моя девушка забирала меня с учёбы, и при встрече мы поцеловались. Некие барышни это увидели, и на следующий день прямо во время урока прозвучал заветный вопрос — ну а мне нечего скрывать, я не боюсь этого и не стесняюсь. Все стали бурно это обсуждать, говорить глупости, обвинять меня. А я сказала только одно: „Пока я вас не трогаю, это вас не касается“».
Матвей, 14 лет, Санкт-Петербург
Фото: Мария Гельман
«Мама сказала, что примет меня любым и что любит меня. Но где-то через две недели прошерстила всю мою комнату в качестве уборки, а, найдя листовки со дня молчания, выкинула, порвав их перед этим.
Некоторые приняли меня таким, какой я есть. Другие до сих пор пытаются меня поменять и не понимают, что я — это просто я, тот же самый парень.
Есть люди, которые меня поддерживают и любят, за что я им благодарен. Мечтаю, чтобы все были равны между собой и чтобы никто никого не дискриминировал».
Ева Пьерова-Ленская, 18 лет, Москва
«Встреча лицом к лицу с обществом, которое не то что не признаёт меня, но и старательно пытается сделать вид, что меня вообще не существует, поражает.
Я просто мечтаю быть собой, ничего не скрывая и ничего не опасаясь, в стране, которую я люблю.
Когда мне было 13 лет, я влюбилась. В то время я не задумывалась о поле и возрасте человека, для меня это никогда не имело значения».
Антон Тёмный, 16 лет, Москва
«В один прекрасный день я рассказал друзьям о своей ориентации. Меня побили и сказали, что я ошибка этого мира. Я замкнулся в себе и в то лето ни разу не вышел из дома. В первый месяц я просто резал свои руки. Заживало — снова резал. Пока на них не осталось живого места.
Своей подруги детства я лишился, так как она по нелепой ошибке судьбы умерла. Понял, что я более не хочу жить без неё. Я раздобыл таблетки, алкоголь и умер ровно на семь минут. Проснулся в реанимации.
Мои родители никак не могут принять то, что я не натурал. Мне наплевать, я понимаю, что это не столь важно, главное — оставаться самим собой».
Аким, 15 лет, Санкт-Петербург
Фото: Мария Гельман
«Понял, что меня привлекают мальчики, ещё в детстве, года в три-четыре. Я этого не боялся и считал это нормальным. Потом я понял, что это не очень хорошо, и перестал общаться с мальчиками — чтобы они не заметили, что я не просто так с ними общаюсь.
Каминг-аута не было: знакомая рассказала всей школе о моей ориентации. Реакция окружающих была негативная, ситуация на сегодня не изменилась».
Галина, 17 лет, Санкт-Петербург
Фото: Мария Гельман
«У меня много друзей и приятелей, которые готовы встать за меня горой и даже пойти со мной на ЛГБТ-митинг, зная, какая общественная реакция их может ожидать. Однако два года назад произошло событие, которое дало мне ясно понять: не всё так безоблачно. Мой каминг-аут перерос в аутинг. В течение примерно получаса в присутствии учителя мне пришлось выслушать ряд оскорбительных высказываний в свой адрес».
Предупреждение 18+. Статья содержит материалы, не предназначенные для просмотра несовершеннолетними.
«Если любишь ребенка, примешь его любым»: родители о гомосексуальности детей
«Афиша Daily» поговорила с мамой и папами гомосексуалов о важности поддержки своего ребенка, жизни в России и желании иметь внуков.
Василий, 47 лет, папа Андрея
О камингауте
Андрей рассказал нам с женой о своей ориентации в свой девятнадцатый день рождения. Когда он только начал говорить, я вдруг понял, что именно он сейчас скажет. Это было потрясением, но подсознательно я был готов к этому признанию.
После камингаута Андрея я очень много думал. Не мог понять, почему это случилось именно с моим сыном. Анализировал, что я сделал не так. Может быть, мало времени уделял? Или не воспитывал как мужчину?
Мы сходили к хорошему психологу. Это было желание Андрея, не связанное с его камингаутом. И психолог подтвердила, что это «первичный гомосексуализм». Андрей себя принял таким уже давно и не испытывает дискомфорта по поводу своей гомосексуальности. Но, главное, психолог сказала, что нам с супругой не в чем себя винить. Если честно, мне это очень помогло. Сейчас, когда с момента камингаута прошел год, я все воспринимаю спокойно. Я принял своего ребенка таким, какой он есть. Он хороший парень, ответственный и мужественный.
О внуках и будущем в России
Об ориентации Андрея знаем только мы с женой. Я не думаю, что стоит беспокоить бабушку или родственников. После того как он признался нам, у него был какой-то период эйфории. Андрей хотел рассказать и своей группе в институте, но я его отговорил: неизвестно, как люди могут отреагировать. Как и любому родителю, мне хочется его обезопасить.
Конечно, мне немного грустно. Я начинаю думать о внуках. Впрочем, Андрей говорит, что тоже хочет детей. У нас в стране в отличие от многих других стран есть законы о суррогатном материнстве, а предложенный законопроект обеспечит защиту и биологическим родителям. Думаю, что для Андрея такие законы важнее, чем закон о запрете пропаганды нетрадиционных отношений. Тем более что мой сын ничего не пропагандирует.
У нас все не так плохо. Важна хорошая специальность, друзья вокруг, возможность завести ребенка. Я думаю, что сын может быть счастлив в России.
О важности поддержки
С женой сын более открыт в вопросах личной жизни и своих отношений. Но я знаю, что у него есть друг и он хочет с нами познакомиться. Они ходят в кино и в кафе, собираются вместе на отдых. Я рад, что мой сын не одинок. Ему кажется, что я на него злюсь из-за ориентации и испытываю разочарование, но это не так. Я вижу, что счастлив. И для меня это важно.
Большинство отцов воспринимают нетрадиционную ориентацию сыновей как какой-то позор и не хотят об этом ни с кем говорить. Но такое проявление мужской дружбы существовало всегда. Мы знаем об этом еще со времен Древней Греции. Ориентация не важна, когда есть настоящее чувство, есть любовь и дружба.
Отцу, который столкнулся с с гомосексуальностью своего ребенка, я советую почитать об этом. Но не ЛГБТ-литературу, а, например, Теннесси Уилльямса. Посмотреть «Ангелы в Америке». И увидеть, что это такие же люди с такими же чувствами. Нужно постараться это понять. Ведь когда любишь своего ребенка, ты все равно примешь его любым.
Вячеслав, 42 года, папа Елены
О камингауте
Впервые Лена рассказала о том, что ей нравится девочка, еще будучи школьницей. Мы с ней спокойно это обсудили, и я попросил ее не зацикливаться. Сегодня девочка нравится, завтра мальчик понравится. Позже у нас был разговор о вариантах сексуальной ориентации. Я объяснял ей, что все возможно и все это нормально. У нас мама наказывает или ругает, а я всегда старался быть родителем-другом и хотел, чтобы дочь могла честно говорить со мной обо всем и не бояться.
Когда она стала взрослее, то начала открыто говорить, что ей нравятся девочки и это ее выбор. Мы обсуждали это без скандалов и истерик. Но ее первую серьезную влюбленность я воспринял немного в штыки. По образованию я врач-психиатр и знаю все варианты сексуальной ориентации, но у меня были опасения, что это все юношеский максимализм, ее желание кому-то что-то доказать, пойти наперекор. Мне хотелось, чтобы она не принимала это как данность, а сначала разобралась в своих чувствах и эмоциях. Окончательно я это принял, когда Лена сказала, что у нее серьезные отношения и она хочет жить вместе с девушкой. Мы еще поговорили о моих опасениях и в конце концов решили, что все действительно серьезно.
Об отношениях и будущем в России
Мы обсуждаем все симпатии Лены, и если она нуждается в совете или помощи, я всегда рядом. Когда я понимаю, что у нее серьезные отношения или она хочет жить с кем-то вместе, я обязательно знакомлюсь с этими девушками.
Тем не менее я думаю, что Лена может жить в России и быть счастливой. Многих вещей будет не хватать: возможности вступить в брак, финансовых и юридических гарантий, но у меня есть знакомые гомосексуальные пары, которые живут здесь, и некоторые из них даже счастливее, чем гетеросексуальные пары.
Если Лена когда-нибудь захочет родить ребенка, я буду только рад. Для этого совсем необязательно вступать в брак, но если брак будет важен для дочери, я поддержу ее. В России этот союз не будет иметь никакого смысла, и я готов к тому, что однажды она может уехать.
О важности поддержки
Недавно мы с Леной говорили о ее камингауте — и она подробно рассказывала, как я реагировал на протяжении всего периода принятия. Я сразу понял, как моя поддержка важна для нее, раз она помнила все мелочи вплоть до каких-то фраз.
Современная молодежь открыта для диалога, поэтому если дети не готовы рассказывать о своей ориентации папам — это проблема отцов. Мужчины более закрыты. Рассказывать что-то личное, обсуждать свои переживания — для большинства из них это тяжело. Думаю, что у многих пап даже после спокойной реакции на камингаут в глубине души остается осадок. Они не принимают гомосексуальность ребенка до конца и не готовы говорить об этом. Но ведь ребенок не меняется после камингаута, как и его любовь к родителям. Почему же тогда родители меняют свое отношение к ребенку, если он выбирает иной путь, который непонятен им? Это предательство. Дети нуждаются в нас, рассчитывают на нашу поддержку, для многих из них родители — пример в жизни. А в итоге ребенок сталкивается с непониманием или негативом и должен искать помощь где-то на стороне. Не предавайте своих детей. Любите их независимо от того, что с ними происходит и кого они любят.
Хороший вопросРадужные семьи:
ЛГБТ-пары о том, как они воспитывают детей
«В ЛГБТ-сообществе не бывает случайных детей»
Пока в России семью представляют исключительно гетеросексуальной, реальность оказывается намного разнообразнее: ребёнок может расти с одним родителем, с двумя мамами или двумя папами — и в других, самых разных вариациях. Правда, в российских реалиях гомосексуальные семьи вынуждены оставаться на нелегальном положении: приходится соблюдать особую осторожность, а у гей-пар в принципе мало шансов стать отцами (право завести ребёнка с помощью вспомогательных репродуктивных технологий в одиночку есть только у женщин, а усыновление хоть и не запрещено для одиноких мужчин законом, на практике может обернуться дополнительными трудностями). Мы поговорили с ЛГБТ-родителями — российскими и зарубежными — и узнали, как они воспитывают детей.
Интервью: Елизавета Любавина
Сын, 5 лет, дочери-близняшки, 4 года
Я всегда хотел иметь детей, а со временем к этому пришёл и мой муж Тим. Мы обратились к суррогатной матери — так у нас появился сын Эйвери. Генетически отцом мальчика стал Тим, и его очень вдохновил опыт отцовства. Когда младенцу было всего два месяца, муж подошёл ко мне и спросил: «Знаешь, о чем я думаю?» — после чего непринуждённо предложил завести ещё ребёнка. Я с радостью встретил эту идею, но когда суррогатная мама уже была беременна, Тим ушёл из жизни.
После смерти Тима я думал об аборте, но изменил решение. Много лет назад я потерял обоих родителей, Эйвери уже лишился отца. Я подумал, что если со мной что-то случится, сын останется совсем один. Передо мной встал и финансовый вопрос, но я решил, раз мои небогатые родители справились, то я тоже смогу. Хотя мы планировали одного ребёнка, врачи объяснили, что безопаснее перенести в матку суррогатной матери две оплодотворённые яйцеклетки, чтобы шансы удачного исхода были выше. Хотя двойня была маловероятна, у меня появились потрясающие близняшки — генетически они мои дочки.
Мне повезло — мне не пришлось проходить через тяжёлый и драматичный каминг-аут, но я всё-таки живу в Нью-Йорке, уникальном в своей открытости городе. К сожалению, в США есть множество мест, где такая открытость была бы невозможна. Здесь же в одном только квартале, где я живу, есть ещё восемь или девять геев-отцов. Я веду инстаграм, где постоянно использую хештег #gaydad или #gayfather, чтобы повышать видимость. Мои дети растут в инклюзивной среде. Всего раз сын спросил меня, что значит «гей» — он хотел узнать, может ли у него быть мама. Я ответил, что это невозможно, потому что «гей — это когда двое мужчин любят друг друга».
К тому, чтобы завести ребёнка, мы пришли через год отношений. Мы остановились на искусственной инсеминации и начали думать о том, какого донора выбрать — анонимного или нет. Мы решили, что ребёнку лучше знать своего отца — так папой Акима стал наш знакомый из ЛГБТ-сообщества.
Никаких формальных контрактов мы не заключали, нас связывают только устные договорённости, принцип которых прост — мы всегда ищем компромисс и действуем по желанию обеих сторон. Мы с Варей приветствовали участие отца в жизни ребёнка, хотя ни к чему его не обязывали. Сейчас он играет роль «гостевого папы», вопросами воспитания занимаемся прежде всего мы с Варей. Как только мальчик заговорил, отец стал бывать у нас значительно чаще: видимо, ему понравилось слово «папочка». Мы не определились с наименованиями всех членов семьи: для нас важнее не то, как сын нас назовёт, а что он будет чувствовать.
Моя мама безумно любит внука, пусть и не до конца принимает нашу семью. Мама Вари изредка приезжает с подарками, но не более того. Долгое время отец ребёнка не решался рассказать родителям о сыне, как и об ориентации. Признание он сделал совсем недавно, его мама обрадовалась внуку и спокойно восприняла каминг-аут.
Я пришла к тому, что открытость при первом же контакте с незнакомым человеком невозможна: сначала ему нужно убедиться, что я такой же человек, а уже после этого я смогу говорить и о нашей семье. Мы не кричим об ориентации на каждом углу, но честно отвечаем на прямые вопросы. Долгое время мы с Варей работали вместе, но не афишировали отношения. Мы были единственными женщинами в коллективе. Я боялась, что коллеги окажутся гомофобными, но когда они узнали о моей беременности и отношениях, спокойно это приняли. Максимум позволили несколько топорных шуточек: «А Варя будет мамой или папой?» или «Ребёнка запишете как Акима Варьевича?».
Часто окружающие прекрасно понимают, что мы с Варей — семья, но никак это не комментируют. Вряд ли наши отношения — тайна для воспитателей в детском саду, но никакой реакции не было. Была и неприятная ситуация, когда коллега моей подруги сказала, что категорически не хочет видеть детей из однополых семей в классе сына. Но я думаю, что и она могла бы изменить своё мнение, будь мы знакомы лично. Думаю, что главное — взрастить в ребёнке уверенность: если он убеждён, что с его семьёй всё в порядке, он сможет ответить обидчику и не станет переживать из-за сплетен.
Мы с девушкой очень хотели детей. Решили найти отца среди знакомых: нам хотелось, чтобы ребёнок его знал. Прежде всего, мы стремились к безопасности: в нашей стране отец, пусть он и не живёт с ребёнком, может послужить хорошей защитой. Кроме того, я приветствую его участие в жизни дочери, хотя, конечно, мы ни на чём не настаивали.
В первую очередь я искала стабильности, было важно, чтобы человек мне импонировал. Отцом стал Паша, молодой человек моего друга — он хотел ребёнка и был готов участвовать в его жизни. Единственное условие, которое я тогда поставила: ребёнок будет записан на меня как на «мать-одиночку», но при необходимости Паша всегда сможет доказать отцовство. Он не возражал. Он ответственный папа, который ни разу не отказал мне в просьбе.
Вместе с ребятами мы отмечаем праздники, ходим друг к другу в гости, возим дочку к бабушке, Пашиной маме. Хотя у нас возникали проблемы со структурой семьи: сначала я хотела, чтобы у ребёнка был один папа и одна мама — для меня это сугубо вопрос безопасности. Полина, на тот момент моя девушка, наоборот, не боится общественного мнения; она настаивала, чтобы дочка называла мамой и её. Мы решили крестить девочку, чтобы Полина получила «официальный статус» мамы, хоть и крёстной. В детском саду меня периодически спрашивают, кто, кроме меня, забирает ребёнка, а крёстная мама или тётя — это очень правдоподобная версия.
После разрыва с партнёршей вопрос безопасности стоит не так остро: Полина продолжает заниматься воспитанием дочери, но мы уже не живём вместе. Я не исключаю возможность эмиграции, думала о Германии — уехать непросто, но в критической ситуации это может быть необходимо.
Я хотел стать отцом, поэтому когда девушки обратились ко мне, сразу согласился. В ЛГБТ-сообществе не бывает случайных детей: их появление всегда обсуждается и проговаривается. Конечно, все наши договорённости неофициальные: устно мы пришли к тому, что имеем равные права на общение с ребёнком, но моё участие остается добровольным. Я действительно хотел видеться с дочкой — Ира с Полиной взяли на себя основной объём воспитания, а мы с бойфрендом участвуем в её жизни как «папы выходного дня». Кроме того, у нас есть две бабушки и дедушка: моя мама и родители молодого человека были очень рады внучке, сейчас они помогают нам и общаются с обеими мамами — Ириной и Полиной.
Конечно, первый вопрос, который ты задаёшь друзьям, чьи дети уже подросли, — это вопрос о школе. По их опыту могу сказать, что проблем почти не возникает — только если у кого-то из детей в классе будут очень нетолерантные родители, которые начнут поднимать шум. Если ребёнок всё-таки сталкивается с конфликтами, главное не пустить ситуацию на самотёк, объяснить ему, что он любим, а семьи бывают разными. Несмотря на государственную гомофобию, интернет полон полезной информации на тему. Можно рассчитывать и на помощь компетентного психотерапевта — по крайней мере в крупных городах.
Спенсер
Два сына, 3 и 2 года
Я всегда хотел иметь детей, но долгое время думал, что это невозможно, потому что я гей. Услуги суррогатной матери доступны не всем: в Америке их стоимость начинается с пятидесяти двух тысяч долларов. Процесс усыновления через агентство тоже оказался для нас слишком дорогим. Когда в Юте легализовали однополые браки (в 2014 году. — Прим. ред.), мы получили равные с гетеропарами права и смогли взять детей под опеку по государственной программе, а через два года — усыновить их.
Солт-Лейк-Сити — очень религиозное сообщество: в Юте первопроходцами были мормоны, религия для которых — основа идентичности. Каминг-аут дался мне нелегко: родители расстраивались и злились, что я «выбрал быть геем». Удивительно, конечно: хоть один человек захочет стать геем в той среде, где мы живём, особенно в России? Родителям потребовалось несколько лет, чтобы принять меня. Они долго и активно выступали против легализации однополых браков, но затем свыклись с тем, что мы с Дастином вместе — наверное, потому что хорошо его знали. Хотя они вряд ли будут когда-нибудь бороться за права ЛГБТ, но мы всё равно чувствуем их поддержку и любовь. История Дастина похожа на мою, его родителям потребовалось время.
Гей-отец — это редкое и непривычное для Юты явление. При этом нам очень важно быть максимально «нормальными» и дать нашим мальчикам такое же детство, как и у других. Пока ребята маленькие, им не приходится взаимодействовать с социальными институтами, но в будущем нас ждёт школа, и, вероятно, она будет государственной. Мы не хотим скрываться лишь потому, что кто-то сочтёт нас «неправильными». Надеемся, что всё будет в порядке.
Вероятно, когда ребята поймут, что их семья отличается, нас ждёт непростой разговор. Мы хотим, чтобы мальчикам не пришлось переживать кризис идентичности, и для этого им нужно знать, что их семья была такой с самого начала. Мы с мужем — узнаваемая в городе гей-пара. Известность нам принесло видео, где я делаю Дастину предложение: мы записали его для друзей, но те предложили выложить его на ютьюб. Мы быстро поняли, что нам совсем не нравится слава, но решили использовать её, чтобы поднять видимость ЛГБТ-сообщества, и завели инстаграм. Я осознал, что я гей, ещё в раннем детстве — мне было восемь лет, — но тогда не было социальных сетей, где я мог бы найти примеры для подражания. Многие подростки в Юте сейчас борются за право быть геем, и мне хочется, чтобы они знали, что они не одни.
Надин
Два сына, 11 лет и 4,5 года, дочь, 1 год
Первый ребёнок у меня появился в партнёрских отношениях: сначала родила моя девушка, а через год — я. Мы обе выбрали искусственную инсеминацию с анонимными донорами: не хотелось, чтобы у детей была связь с отцом. Ещё двоих детей я завела уже не в паре: вновь сделала искусственную инсеминацию и обратилась к тому же донору, чтобы дети были братьями и сёстрами.
Будучи парой, мы выстраивали модель семьи с двумя мамами: были уверены, что наши отношения должны быть абсолютно открытыми. Так мы существовали не только для детей, но и для внешнего мира, например в государственной поликлинике. Мы видели, как недоуменное выражение лица постепенно сменяется «Ок, не стану задавать лишних вопросов». Врачам это было даже удобно: пока одна мама слушает доктора, другая занимается ребёнком.
С девушкой мы расстались, после разрыва каждая осталась со своим биологическим ребёнком. Несмотря на трудности мы сумели сохранить семейные отношения — дети ни в чём не виноваты, разлучать их из-за наших разногласий недопустимо. Одно время, чтобы избежать конфликтов, мы просто молча приходили друг к другу, чтобы забрать или привести детей. После разрыва наша семейная политика поменялась, и мы решили отказаться от концепции двух мам — так ребёнку не нужно постоянно привыкать к новым «мамам», то есть нашим партнёршам. Сейчас мы видимся с бывшей девушкой гораздо реже, она эмигрировала в Германию.
Я считаю, что говорить «про это» с ребёнком надо поэтапно и ориентироваться на текущий уровень восприятия. Пока сын не задавал прямых вопросов, если такое случится — я отвечу. Мне кажется, что дети всё видят, а вопросами скорее подкрепляют свои догадки. Мое партнёрство он явно воспринимал как семейную жизнь, просто у него не было понятийного аппарата, чтобы его описать. И это легко объяснить — закон о «пропаганде» не даёт затрагивать тему ЛГБТ с детьми. Но каким бы ни было наше законодательство, нигде не написано, что детей гомосексуалов можно дразнить и тем более издеваться над ними. Мы вправе пресекать травлю, обращаясь за помощью к учителям и школьной администрации. Нельзя допускать, чтобы ребёнок скрывал проблемы или боялся рассказывать другим о маме.
Дочери, 10 и 11 лет
Мои дети появились в гетеросексуальном браке, я была в нём семь лет. Старшую я удочерила, а младшая — под опекой. Отец и сейчас участвует в жизни девочек и приезжает несколько раз в неделю. Я не разговаривала с детьми о своих отношениях: мне кажется, поднимать эту тему пока рано. Конечно, мы обсуждали, что я больше не живу с папой, но я не объясняла это тем, что начала встречаться с женщинами. В таком возрасте дети обычно не понимают, что можно говорить открыто, а что нет. Для девочек моя девушка — «мамина подруга».
Моя партнёрша не выполняет роль второго родителя: мы не так давно в отношениях и не спешим съезжаться. Впрочем, у меня нет никаких ожиданий: всё, чего я действительно хочу, — хорошее отношение к моим детям. Я готова принять детей партнёрши как своих, но не жду этого в ответ.
Вопросы, связанные с детьми, можно регулировать нотариальной доверенностью: она не даёт равных с родителем прав, но позволяет путешествовать с ребёнком или водить его к врачу. В целом для ЛГБТ-людей все семейные отношения держатся на честном слове: если один из партнёров после расставания захочет прекратить общение и забрать ребёнка с собой, второй не сможет на это повлиять. Вся ответственность фактически ложится на мать, записанную в документах.
Сейчас семейные праздники связаны для меня с ограничениями, я не могу пригласить свою девушку. Это очень обидно для нас обеих, но я не хочу лишать детей родственников, оттого что общество нас не принимает. Точно так же и я не могу прийти к родителям девушки: как только она пытается сказать о своих отношениях, они делают вид, что не слышат.
Конечно, я всегда могу представить свою партнёршу окружающим как троюродную сестру или подругу: близкое общение и даже сожительство двух женщин всё-таки привлекает меньше внимания, чем аналогичные истории у мужчин. Но это было бы нечестно по отношению к нам обеим. Сейчас я стараюсь не афишировать отношения, пока одна из дочерей под опекой, не хочу рисковать — опекунство строго контролируется.
Я говорила с детьми об удочерении, но просила не афишировать это в школе. Думаю, когда возникнет вопрос о семье, поступлю так же. При этом я хочу открыто говорить с ними, например объяснить, что такое социальные нормы: они меняются, и если сейчас наша семья в них не вписывается, это не значит, что так будет всегда.
Дочь, 7 лет, ждёт ещё одного ребёнка
Я не планировала рожать сама, поэтому остановилась на усыновлении. По опыту знакомых поняла, что это нестрашно. Юлю я удочерила, когда ей было шесть месяцев. Марина стала частью нашей семьи уже позже, когда дочке было три года. Сейчас мы ждём ещё одного ребёнка: через две недели у нас появится сын. Биологической мамой стала Марина. Мы остановились на искусственной инсеминации с анонимным донором. Выбрали коммерческий роддом, чтобы я могла присутствовать на родах.
Мы не сталкивались с особыми сложностями из-за ориентации — вероятно, из-за осмотрительности. Мы не посещаем государственную поликлинику и отводим ребёнка к врачам по ДМС — они не станут задавать лишних вопросов о семье. При этом дочь посещала государственный садик: периодически Марина забирала девочку, но воспитатели ни о чём не спрашивали — они рады уже тому, что ребёнка вообще забрали. Коллеги и дальние родственники ничего о нас не знают. Я официальный представитель ребёнка. Иногда Марина встречает Юлю после школы, но в этом нет ничего удивительного: сделать это может любой человек — няня, бабушка, тётя или подруга. Когда Марина путешествовала с Юлей, мы оформляли доверенность.
Юля уже спрашивала, как она родилась. Я отвечала, что другая женщина её родила, а потом отдала в специальный домик, где детки ждут родителей — там я её увидела и сразу захотела забрать к себе. Когда Юля спрашивает об отце или о родах, я объясняю, как появляются дети — рассказываю о сперматозоиде и яйцеклетке. К счастью, среди наших знакомых разные семьи, на их примере я показываю дочке разнообразие. Однажды Юля познакомилась с семьёй, где один из родителей совершил трансгендерный переход. У детей нет шаблонов восприятия, как у взрослых. Пока Юля не спрашивала, в каких мы с Мариной отношениях, но, судя по всему, она воспринимает мою девушку как часть семьи.
Нам очень помогает программа «Радужные семьи» ЛГБТ-группы «Выход»: мы обмениваемся опытом и поддерживаем друг друга. Она работает в Санкт-Петербурге, но программы для ЛГБТ-семей есть и в других городах. У всех семей — и гомо-, и гетеросексуальных — возникают одинаковые трудности. Прежде всего мы занимаемся вопросами развития, образования и здоровья. Вопрос ориентации отходит на второй план. Мне кажется важным развивать в ребёнке гибкость мышления, учить ничего не принимать на веру, не делить мир на чёрное и белое.