Почему негры в Бразилии не отмечают день отмены рабства?
Золотой закон принцессы Изабел от 13 мая 1888 года отменил рабство в Бразилии или, если быть точнее, даровал свободу всем потомкам рабов, однако темнокожее население страны не спешит отмечать эту дату.
Причиной тому является отношение к бывшим рабам в период после отмены рабства. По словам Луизы Байррос, бывшего министра секретариата по продвижению политики расового равенства, в конце XIX века в Бразилии не были созданы достойные условия для ассимиляции представителей негроидной расы в их новом статусе свободных людей.
В своем труде A integração do negro na sociedade de classes, [1] написанном в 1964 году, социолог Флорестан Фернандес отметил, что господствующие классы не приняли никаких мер, способствующих интеграции бывших рабов в новом обществе. «Представители элиты сняли с себя всю ответственность и не занимались обеспечением безопасности освобожденных. Эти полномочия легли на плечи государства, церкви и ряда других институтов, которые должны были создать новый режим, в котором бывшие рабы смогли бы жить и трудиться», – сказано в тексте.
По слова Луизы Байррос, на момент отмены рабства шел спор о том, нужно ли выделять ресурсы на поддержку людей, которые только что приобрели статус свободного человека. Речь шла о том, чтобы предоставить семьям бывших рабов участки земли для начала новой жизни. К сожалению, эта инициатива не получила поддержки. Случилось так, что даже та ниша на рынке труда, которую до принятия Золотого закона занимали рабы, теперь была отведена под иммигрантов и белых рабочих.
Член «Союза негров за равенство» Алешандре Брага объясняет, что 13 мая стало особенным днем календаря для Бразилии и отрицать это не имеет никакого смысла, однако для темнокожего населения Бразилии все не так очевидно, ведь рабство было отменено формально, а на деле негры продолжали чувствовать себя изолированными от общества.
«Этот день начиная с 1980-х годов считается национальным днем борьбы с расизмом, он нужен для того, чтобы привлечь внимание общества к этой проблеме и показать, что одних лишь формальных юридических мер было недостаточно для того чтобы помочь темнокожему населению интегрироваться в Бразильское общество», – отметила Луиза Байррос. Она также рассказала, что в сегодняшних условиях дискриминации и изоляция представителей негроидной расы в Бразилии, правительство приняло ряд инициатив, которые привели к повышению реального заработка негров в стране.
Тем не менее несмотря на все положительные моменты, правительству предстоит еще очень много работы. Представитель «Союза негров за равенство» приводит следующие статистические данные, свидетельствующие о проявлении расизма в Бразилии: «Менее 9% парламентариев являются неграми, хотя порядка 51% населения считают себя представителями негроидной расы. Мы также сталкиваемся с дискриминацией в футболе и других видах спорта. Впереди долгая дорога».
«Мы до сих пор пытаемся ликвидировать последствия отмены рабства, после которого бывшим рабам приходилось надеяться только самим на себя. У темнокожего населения не было никаких амбиций, необходимо принимать решительные меры по улучшению социальной ситуации и ликвидации неравенства», – заявила Луиза Байррос.
[1] Интеграция негров в классовое общество.
Бразилия – самое крупное рабовладельческое государство в прошлом
С момента своего открытия в 1500 году Бразилия была центром торговли людьми в Южной Америке. Примерно с 1600 по 1850 год около 4,5 миллиона порабощенных африканцев были вывезены в Бразилию; это в десять раз больше, чем было продано в Северную Америку, и намного больше, чем общее число африканцев, которые были перевезены во все страны Карибского бассейна и Северной Америки вместе взятые.
В 1550 году Бразилия стала крупным импортером африканских рабов. Если посчитать, то в Рио-де-Жанейро было около 39 % населения – рабов ( в ходе переписи 2010 года в Бразилии было установлено “что 97 миллионов бразильцев, или 50,7% населения, теперь определяют себя как черную или смешанную расу…что впервые делает афро-бразильцев официальным большинством»).
Чудовищность положения работорговли в Бразилии была настолько далеко идущей, что страна в значительной степени не смогла развить эффективное антирабовладельческое движение, даже в то время как многие другие страны по всему миру проводили революционные реформы, направленные на отмену торговли людьми.
На протяжении 1700-х и начала 1800-х годов рабство было вытеснено в Британской империи, Северной Америке и Франции. Однако в Бразилии по-прежнему насчитывалось около полутора миллионов рабов, а импорт несчастных увеличился на 5,7%.
Только в конце 19 века в высших учебных заведениях страны начала зарождаться реформистская деятельность.
Молодые юристы, студенты и журналисты стали призывать своих соотечественников-бразильцев последовать примеру освобождения рабов в Северной Америке. В 1873 году Жоаким Набуко начал свою борьбу против рабства в Бразилии, создав бразильское антирабовладельческое общество. Он заявил “что” нет ни свободы, ни независимости в стране с полутора миллионами рабов.
Борьба за полную отмену рабства продолжалась под его руководством, и, наконец, 13 мая 1888 года императорская семья приняла Lei Aurea, “Золотой закон”, сделав Бразилию последней страной в Западном полушарии, которая официально отменила рабство.
Даже после отмены работорговли годы эксплуатации продолжали оказывать глубокое воздействие на бразильское общество, включая социальные различия и широкое распространение проституции (зачастую принудительной).
С конца 19 века эта работа была “частью культурного ландшафта в ранний период модернизации и урбанизации Бразилии, когда рабыни стали предлагать сексуальные услуги ” для выживания.
Такое длительное рабство в Бразилии создало огромный низший класс и очень заметное неравенство. Согласно Всемирному справочнику ЦРУ, 21,4% из 196,6 миллионов жителей Бразилии живут за чертой бедности.
Сегодня, спустя всего чуть более века после отмены рабства, Бразилия все еще сталкивается с последствиями своего почти 400-летнего наследия торговли людьми.
Существует необходимость в возобновлении усилий по отмене смертной казни для борьбы с проблемой, которая перешла от жестокости жизни на плантациях к жестокости на улицах: сексуальная торговля.
Крайнее экономическое неравенство не дает детям и подросткам иного выбора, кроме как искать работу везде, где они могут, превращая проституцию в единственный шанс на более менее приемлемый образ жизни.
Палмарис. Лесная республика африканских рабов в джунглях Бразилии, вождь Зумби и боевое искусство капоэйры
Одна из самых удивительных страниц в трагической истории рабства и работорговли в Новом свете — массовые побеги африканских рабов с плантаций и создание ими в труднодоступных лесных или горных районах вольных общин. Даже сейчас в ряде стран Латинской Америки проживают общины так называемых «лесных негров» — это и есть потомки беглых рабов. Некоторые общины «лесных негров» были очень многочисленными и на протяжении десятилетий сопротивлялись любым попыткам колониальных властей ликвидировать «вольницу» и отправить африканцев обратно в рабство. Так, в XVII веке на территории современной Бразилии существовала уникальная республика беглых рабов — «Киломбу Палмариш», вошедшая в историю как «республика Палмарис».
В рассматриваемый период Бразилия, наряду с островами Вест-Индии, была крупнейшим рабовладельческим регионом Латинской Америки. Сюда везли рабов из португальских факторий в Западной и Центральной Африке — с территории современных Анголы, Конго, Бенина, Того. Условия жизни и труда на плантации были столь тяжелыми, что с регулярной периодичностью вспыхивали восстания невольников. Они жестоко подавлялись, но африканские рабы восставали вновь и вновь. За столетия рабства в странах Карибского бассейна и Бразилии сформировались уникальные афрокарибская и афробразильская культуры, включившие в себя компоненты традиционных культур народов Западной и Центральной Африки, испанской, французской, английской и португальской культур.
Несмотря на все попытки рабовладельцев ограничить любые проявления самоорганизации и контактов среди рабов, последние все же имели тягу к объединению — прежде всего, по племенному принципу. Ведь долгое время после доставки в Америку африканские рабы и их потомки сохраняли память о своей этнической принадлежности. В общинах же «лесных негров», к которым примыкали беглые рабы, формировалась уже надэтническая культура африканского происхождения. Поскольку «киломбуш» — общины беглых рабов — существовали на протяжении десятилетий, а то и столетий, в них появлялись на свет новые поколения уже вольных афробразильцев, полным ходом шло смешение беглых рабов из разных африканских этнических групп.
Большое количество киломбуш появилось на территории современного бразильского штата Пернамбуку. Поскольку этот штат находится на северо-восточном побережье Бразилии, он рано стал объектом португальской колониальной экспансии. Еще в 1534 году был основан город Ресифи, ставший центром провинции. Примерно тогда же основали и второй по значимости город Олинда. Первоначально основу экспорта составляло пернамбуковое дерево, однако затем португальцы стали развивать в провинции Пернамбуку плантационное хозяйство. Здесь находились плантации сахарного тростника и велось производство белого сахара, пользовавшегося большой популярностью в европейских странах. Естественно, что в Пернамбуку была и большая концентрация африканских рабов, ввозившихся сюда португальскими и голландскими торговцами. Кстати, с 1630 по 1654 гг. территория Пернамбуку находилась под контролем голландцев, которым принадлежала соседняя Нидерландская Гвиана. Голландцы, как и португальцы, играли в то время очень важную роль в трансатлантической работорговле.
Уже в конце XVI в. бежавшие с плантаций рабы стали создавать свои поселения, а к 1630-м годам, когда территория Пернамбуку на время оказалась под контролем голландцев и португальская администрация была ослаблена, разрозненные киломбуш объединились в своеобразное государственное образование с элементами родоплеменной организации и первобытнообщинной демократии. Так появилась «Quilombo dos Palmares» — «республика Палмарис». Его главным центром стало поселение Макаку.
Палмарис имела весьма специфическую форму государственной организации. Во главе «республики» стоял верховный вождь, которого избирали из наиболее авторитетных жителей на пожизненный срок. Вождь сосредотачивал в своих руках всю светскую власть в республике и являлся одновременно и главным жрецом Палмарис. Его окружали вельможи — помощники и правители более мелких киломбу, как правило, бывшие родственниками и друзьями вождя. Кроме того, в Палмарисе существовал совет старейшин, также участвовавших в управлении лесной республикой.
Учитывая, что Бразилия в тот период имела огромные неосвоенные пространства, куда практически не добирались португальские колониальные войска, республика Палмарис охватила внушительную территорию в 27 тыс. км², а ее население достигло 20 тысяч человек. Кроме негров и мулатов — беглых рабов и их потомков, в республике проживали также местные индейцы, которые также оказывали влияние на культуру киломбуш. Жизнь в Палмарис мало отличалась от традиционного образа жизни африканских племен. «Лесные негры» занимались земледелием, гончарным и ткацким ремеслами. Велась достаточно оживленная меновая торговля с поселениями индейцев.
Экономика Палмарис фактически основывалась на общинном землевладении. Все земли, находясь в общей собственности, были разбиты на общинные и семейные участки. Жители Палмарис трудились совместно — и на полях, и собирая плоды в лесу, и на охоте, и строя дома или укрепления. Существовали развитые и вполне доброжелательные отношения с индейскими племенами, поскольку жители Палмарис прекрасно понимали, что индейцы являются их союзниками и соседями, заинтересованными как в экономическом сотрудничестве, так и в совместной защите от карательных экспедиций колониальных властей. Более того, в Палмарис встречались и европейцы или креолы — беглые преступники, нарушители колониальных законов, дезертиры, которые тоже находили убежище в вольнице бывших невольников.
Для властей Португальской Бразилии и Нидерландской Гвианы республика Палмарис была костью в горле. Колониальные власти рассматривали ее как источник опасности для плантаций, подрывающий сами основы колониального порядка. Периодически в джунгли отправлялись португальские и голландские карательные отряды, но чаще всего «лесные негры» их благополучно разбивали. За свою историю республике Палмарис удалось разгромить 58 португальских и голландских экспедиций. 
В мировую историю навсегда вошло имя Зумби — легендарного вождя Палмарис, который сейчас считается национальным героем афробразильцев. Зумби родился в 1655 году в киломбу Палмарис в семье «лесных негров». То есть, при рождении он был свободным человеком и его раннее детство прошло также среди свободных обитателей киломбу. Однако в шестилетнем возрасте его схватили португальцы. Но они, судя по всему, решили не превращать Зумби в обычного плантационного раба, а попытаться дать ему минимальное образование и превратить в своего помощника. Зумби был крещен под именем Франциско, выучил португальский язык и латынь, помогал в церкви. Но карьера надсмотрщика или писаря на плантации его не прельщала. В пятнадцатилетнем возрасте, в 1670 году, Зумби убежал обратно в лес. В родном киломбуш он быстро добился успеха — благодаря большой физической силе, смелости, а главное — живому уму и знаниям, полученным во время жизни у португальцев. Эти качества Зумби способствовали тому, что он очень быстро стал военным вождем киломбуш.
— Зумби. портрет работы Антонио Парейраса
В 1677 году очередная португальская экспедиция смогла нанести серьезное поражение «лесным неграм», после чего часть лесной республики оказалась под контролем колониальных войск. Несмотря на полученное в одном из сражений с португальцами ранение, Зумби быстро вернулся в строй и принял участие в ряде других боев с колонизаторами. Он возглавил «непримиримых» в руководстве Палмарис. Тем временем, в 1678 году Педро Альмейда, занимавший в то время пост губернатора капитанства Пернамбуку, предложил лидерам повстанцев заключить перемирие. Португальский губернатор обещал даровать свободу всем жителям Палмарис в обмен на признание лесной республикой португальского подданства.
Однако, Зумби отказался от заключения мира с португальцами на условиях губернатора. По мнению молодого вождя, португальцы были способны на любое коварство, и заключать с ними соглашения не стоит. Кроме того, Зумби не желал принимать свободу из рук португальцев в то время, когда большое количество африканцев остается в рабстве на плантациях. «Непримиримые» добились провозглашения Зумби верховным вождем Палмарис после смерти предыдущего вождя Ганга Зумба, который был отравлен ядом — не без участия его противников, выступавших за перемирие с португальцами. После этого вооруженная борьба с португальскими войсками возобновилась с новой силой, и спустя непродолжительное время «лесным неграм», выступавшим совместно с индейскими племенами, удалось очистить прежнюю территорию Палмарис от колонизаторов.
Колониальным войскам удалось прорваться на территорию Палмарис и, в январе 1694 года, осадить ее столицу — селение Макаку. Решающую роль в осаде селения сыграла артиллерия. В феврале 1694 года столица лесной республики была захвачена. Большинство ее обитателей погибло во время обороны селения. Одним из немногих уцелевших оказался сам верховный вождь Зумби. Он сумел бежать в джунгли и в течение двух последующих лет во главе немногочисленного партизанского отряда продолжал борьбу против португальцев. Поймать его удалось только благодаря предательству. 20 ноября 1695 года некий мулат выдал Зумби колониальным властям, после чего верховный вождь Палмарис был сразу же обезглавлен. Отрубленную голову Зумби привезли в Ресифи и выставили на всеобщее обозрение на главной площади города. Этим колониальные власти показывали жителям, что больше можно не опасаться нападений «лесных негров» — вождь Палмарис захвачен в плен и казнен. 
Смерть Зумби открыла последнюю страницу в истории уникальной лесной республики. Еще года полтора — два после казни верховного вождя, в лесах Пернамбуку продолжали существовать разрозненные и немногочисленные по количеству населения киломбу «лесных негров», однако к 1697 году с последними из вольных общин беглых рабов было покончено. Те из «лесных негров», кто не погиб в бою или не был казнен после захвата в плен, были возвращены на плантации. Рабство в Бразилии сохранялось вплоть до конца XIX века, даже после того, как Бразилия перестала быть португальской колонией и стала независимым государством (Бразильской империей). Лишь растущее недовольство армейских офицеров заставило власти страны отменить рабство, а вскоре в Бразилии пала и монархия.
Современным «отголоском» тех далеких времен, когда африканские рабы Бразилии боролись за свою свободу, является всемирно известная капоэйра — боевое искусство и танец одновременно. Первые сведения о капоэйре появились еще в XVIII веке, хотя, скорее всего, в среде африканских рабов она развивалась гораздо раньше. В основу капоэйры легли танцевальные и боевые навыки жителей Анголы, Конго, Того, Бенина, которых захватывали и вывозили в рабство в Бразилию. Разумеется, португальские плантаторы всячески препятствовали любым проявлениям интереса рабов к боевому искусству, поэтому изначально центрами подлинного развития капоэйры и стали киломбуш «лесных негров», входившие в республику Палмарис. Кстати, вождь Зумби сейчас считается одним из первых непревзойденных мастеров капоэйры. Не исключено, что так оно и было — ведь храбрость, физическая сила и боевые навыки Зумби не были преувеличением, о чем свидетельствуют и португальские источники.
После разгрома киломбуш Палмарис капоэйра продолжала практиковаться в подпольных условиях рабами бразильских плантаций. Негативное отношение к ней сохранялось и после того, как Бразилия стала независимым государством, и после отмены работорговли и рабства на территории Бразилии. В 1892 году капоэйра была официально запрещена на территории Бразилии. Лишь в ХХ веке отношение к капоэйре начало меняться, и сейчас в Бразилии она уже рассматривается как одно из важнейших национальных достижений. Во многом, именно начавшаяся во второй половине ХХ века популяризация капоэйры за пределами Бразилии и способствовала мировой известности республики Палмарис и ее вождя Зумби. Благодаря капоэйре, которой сейчас занимаются сотни тысяч людей во всех концах света, имя Зумби душ Палмариш стало известным и вне круга лиц, интересующихся историей Бразилии или трансатлантической работорговли.
Рабство в бразилии история
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
академик РАН A. О. ЧУБАРЬЯН (главный редактор)
член-корреспондент РАН B. И. ВАСИЛЬЕВ (заместитель главного редактора)
член-корреспондент РАН П.Ю. УВАРОВ (заместитель главного редактора)
доктор исторических наук М.А. ЛИПКИН (ответственный секретарь)
член-корреспондент РАН Х.А. АМИРХАНОВ
академик РАН Б.В. АНАНЬИЧ
академик РАН A.И. ГРИГОРЬЕВ
академик РАН А.Б. ДАВИДСОН
академик РАН А.П. ДЕРЕВЯНКО
академик РАН C.П. КАРПОВ
академик РАН А.А. КОКОШИН
академик РАН B.С. МЯСНИКОВ
член-корреспондент РАН В.В. НАУМКИН
академик РАН А.Д. НЕКИПЕЛОВ
доктор исторических наук К.В. НИКИФОРОВ
академик РАН Ю.С. ПИВОВАРОВ
член-корреспондент РАН Е.И. ПИВОВАР
член-корреспондент РАН А.П. РЕПИНА
академик РАН В.А. ТИШКОВ
академик РАН А.В. ТОРКУНОВ
академик РАН И.Х. УРИЛОВ
Ответственный редактор тома доктор исторических наук В.С. МИРЗЕХАНОВ
Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект № 14-01-16-072
С.Б. Вольфсон (ответственный секретарь), А.А. Исэров, Е.В. Котова, А.Г. Матвеева, А.С. Намазова, В.С. Мирзеханов (ответственный редактор), О.В. Окунева, В.В. Рогинский, Г.А. Шатохина-Мордвинцева
доктор исторических наук Е.А. Вишленкова,
доктор исторических наук П.П. Черкасов
XIX век в мировой истории: проблемы, подходы, модели времени
Говоря о XIX веке, мы сразу задумываемся о содержании этого понятия: был ли XIX век лишь изобретением историков, либо это модель исторического времени — элемент самосознания человечества? Как «конструировался» XIX век, с чем его ассоциировали современники и потомки, справедливо ли называть его, как когда-то, «веком капитала»? Быть может, уместнее определения «век ускорения», «век прогресса», «век научного разума»? Или он был в первую очередь «веком революций», «веком социальных конфликтов», «веком избавления от рабства»?
Эпохи отличаются одна от другой во времени, как страны в пространстве, и когда говорится о XIX в., мы представляем себе, каждый по-своему, какое-то цельное, яркое, динамичное, сравнительно благополучное время, резко отличающееся от того, что было до, и от того, что настало после. Не подлежит сомнению, что у XIX в. была своя уникальность, позволяющая отличать его от других столетий. Временной континуум XIX в. осознается как эпоха врастания в современность. Понятие «XIX век» связывается с опытом ускорения времени и ассоциируется с модерностью/современностью как антиномией вечности. При этом название этого века, его нумерация, берет начало в христианской системе исчисления времени, и данное обстоятельство не раз побуждало историков задаваться вопросом, был ли девятнадцатый век у мусульманских народов, у китайцев, у индусов и многих других, живших за пределами западного мира. И если признать такую идею, то не будет ли тогда более правильным говорить об этом столетии, как исключительно «веке Европы», «веке Запада», «веке подъема германского духа», «веке британского могущества»? Однако сегодня существует все больше свидетельств того, что не только Европа, но и остальной мир всегда пребывали в пространстве исторического процесса, следовательно, не вполне верно говорить, что «пробуждение Азии» началось только в XX в. Благодаря всё новым источникам исследователи с некоторым удивлением продолжают «открывать» наличие истории, а значит и XIX в. повсюду, даже там, где не было письменности — в царстве «печальных тропиков» и на заброшенных островах Тихого океана.
Если признать, что история — не только удел великих персонажей, но и вся та почти неподвижная повседневность материальной жизни, которая традиционно скрывалась от глаз летописцев и архивариусов, то у всякого века, в том числе девятнадцатого, должно присутствовать и данное измерение. При таком понимании истории XIX век — еще и «век пара и электричества», «век телеграфа и железных дорог», «век скоростных сообщений», «век фотографии». Но, кроме того, это «век стали и чугуна», «век химических удобрений и травосеяния», «век новых продуктов питания и новых лекарств», если иметь в виду хинин, благодаря которому европейцам удалось совладать с малярией и начать экспансию в жаркие страны.
Наше современное понимание XIX столетия является многомерным, при этом мы не ощущаем этот век как иной/прошедший, не воспринимаем его как отчужденное прошлое. XIX век кажется близким, понятным и данным нам почти что в ощущениях. Мы пытаемся схватить его суть, имея в виду огромное множество черт этого времени, столь значимых и для тех, кто в нем жил, и для тех, кто пришел в него потом. Уникальная природа века проистекает из его невиданного разнообразия и, конечно же, из что наша связь с этим веком все еще сохраняется. Мы связаны с ним благодаря бесчисленным родословным ныне живущих людей, благодаря нашему языку, нашим обычаям и нашей вере, а также нашей памяти, которая все еще продолжает цепляться за этот век с помощью семейных фотоальбомов, тех песен, что пели наши прапрадеды, и тех заветов, что они чтили. Но время идет, безжалостно ослабляя эту тонкую связь. Поэтому каждый взгляд в это недавнее прошлое позволяет удерживать его перед собой как некий целостный образ, как символ, без которого наше понимание собственного настоящего и самих себя будет неполным.
История «глобального XIX века» требует прояснить исследовательские отношения с «веком» как аналитической категорией. Когда начался и когда закончился XIX век? Если отвечать на этот вопрос, не привязываясь к календарным датам, возможно, придется взять более значимые исторические ориентиры.
В глобальной перспективе еще труднее, чем только для России или Европы, установить содержательное, а не только формально-календарное начало XIX в., в ходе которого формировались и обретали нормативную силу несущие элементы и практики модерна в мире. Если даже в определении различных эпох европейской истории не существует единого мнения, то задача создания периодизации мировой истории представляется еще более сложной. Политические даты вряд ли могут здесь помочь. До XX в. ни один год не стоит рассматривать как эпохальный для всего человечества. Можно представить Французскую революцию ретроспективно как событие универсального воздействия на последующую историю, но с точки зрения воздействия на жизнь неевропейских обществ она не была переломным событием. Политическое начало XIX в., следовательно, невозможно фиксировать хронологически. С некоторого исторического расстояния момент, когда начинается XIX в., видится несколько рассредоточенным во времени. В какой-то мере то же самое можно сказать и о его финале. Картина усложняется, если добавить еще одну переменную. Крайне сложно вписать периодизацию, взятую из политической истории, в хитросплетение периодизаций других полей прошлого, связанных с политикой, — религии, искусства, идей, общества, экономики.
В 1800 г. единый календарный порядок еще не имеет обязывающего характера, системы организации времени в мире весьма разнообразны. На фоне такой «подвижности» календарных порядков власть чисел уже не очевидна, а календарные границы исторического времени оказываются, скорее, спорным моментом, чем единственной правомерной точкой отсчета.
XIX век, как и любой другой, представляется структурой, состоящей из напластований множества разновременных процессов. Там есть идеологические, политические и культурные слои, которые проходят через все столетие, соединяя его с XVIII в. и выводя прямо в XX в. Но попадаются и другие, прерванные, наложившиеся друг на друга, «переплетенные» между собой (Р. Козеллек). Для того чтобы охватить все эти разнообразные слои, необходимы самые гибкие эвристические инструменты: это в равной степени относится и к вопросу периодизации, и к жестким цезурам между эпохами, основанным на произвольных, неочевидных обстоятельствах, событиях и ориентирах.