«Мой анабасис-3. Простые рассказы о непростой жизни»
Отрывки из «книги для чтения в автобусе».
Приблизительное время чтения: 7 мин.
Дорогие читатели!
Представляем вашему вниманию два рассказа из книги, выпущенной издательством «Никея» — «Мой анабасис-3». Это продолжение ранее изданной книги о. Михаила Шполянского «Мой анабасис», хорошо принятой читателями. По словам «Никеи», содержание этих книг — открытое и душевное повествование о жизни нашего современника; в них автор делится своими воспоминаниями — искренними, проникновенными, местами смешными и курьезными. В книге «Мой анабасис-3» описан приход автора к вере, истории из его юности, приходской жизни, жизни возглавляемого им детского дома. Герои его повествований имеют конкретных прототипов в жизни, что делает книгу более близкой читателю.
Ведущий редактор рубрики «Библиоман» в «Литературной газете» Ольга Шатохина считает, что это «превосходная книга, написанная сочным и образным языком… Размышления о том, сколь «непредсказуемой и виртуозной планидой чувств и обстоятельств ведет нас Господь и учит жить по воле Божией, учит и смирению и неосуждению» щедро пересыпаны шутками и рассказами из серии «а вот еще был случай»».
Мы же предлагаем: прочитайте отрывки и судите сами.
Поминальная трапеза
В начале своего приходского служения я был строг зело, высокодуховен и глубоко ортодоксален в меру своего разумения этого понятия. В частности, я относился с большим предубеждением к поминальным трапезам. Как вообще ко многому в приходской обыденности. Считая необходимым добиваться некого стерильного православия, я всячески противился любым «плотским» излишествам вокруг церковных обрядов, мешающих их духовому восприятию. Особенно, конечно, меня возмущали совмещенные со свадебными празднествами венчания (действительно, в своих крайних случаях действа весьма малосимпатичные: зеленые от перепоя покачивающиеся женихи и с отвращением глядящие на очередную порцию «спиртного» — венчальную чашу вина — невесты), а также клубок суеверий и нехристианских обычаев вокруг погребения усопших.
Погребения. Вымученные и мрачные «глоссалии» родичей («Что же ты в той темной яме теперича-а-а-а! Что же твои глазоньки света никогда не побачуть!» и т. п.), закладывание в гроб водки и сигарет, бросание в могилу денег, вечная сверх-проблема — водружать крест в ногах или голове покойника?; и апофеоз погребальной деятельности: обеды. Как правило, обильные мясные трапезы с еще более обильными возлияниями.
Вследствие таких своих воззрений первое время я вообще ходить на поминальные обеды отказывался. Но в какой-то момент понял: традиция есть традиция, и если люди делают обильную поминальную трапезу, это вовсе не означает, что они не думают о душе усопшего. Обижались же на нежелание прийти на поминание, посидеть за столом и пообщаться с людьми все. А зачем обижать людей? Причем я убедился: действительно, общение с народом в такой простой, бытовой обстановке немало сближает людей со своим приходским батюшкой, помогает наладить контакт и взаимопонимание (что в те, только-только постсоветские времена, было крайне необходимым).
Я стал ходить на поминания. С хористами, с матушкой. В некоторых случаях это по-прежнему ощущалось неуместным — в случае глухой пьянки. Но гораздо чаще — я это видел! — присутствие на трапезе давало возможность рассказать и о Церкви, и о православии. Люди, как правило, слушали внимательно, заинтересованно, задавали вопросы. И сердечно благодарили при расставании.
В общем, привык я к поминальным обедам. И не только в «духовном» их плане. Действительно, в почти голодные годы средины 90-х это была чуть ли не единственная возможность оттрапезничать вкусно и обильно. Так что и хорошо поесть на обедах привык, и, иногда — что греха таить — ждал того.
И вот, как-то в один летний день 94-го года пригласили нас на погребение в ближайшее село. Село, не чета нашей Старой Богдановке, богатое даже в эти разоренные годы. И семья вполне обеспеченная, знакомая нам. Добрые и благочестивые люди. Хоронили старушку лет за 90; бабушка мирно жила и мирно скончалась. Так что все было
вполне благостно.
Первые числа июня, среда. Время тогда выдалось как-то особенно для нас голодное; без всякого преувеличения скажу, что буханка хлеба на панихиде и при крещении зачастую была единственная еда (кроме своего, выращенного на огороде, подножного корма — но что там еще было в начале лета?).
А семья, в которую нас пригласили, была небедной и хлебосольной. Правду скажу — ехали мы с хористами с предвкушением послепогребального угощения — миски горячего борща с мозговой косточкой и пюре с котлетами. А что среда? — так мы же «путешествующие». Да и людей нельзя обижать, нужно есть, что подадут.
На этом и попались.
После завершения погребального богослужения все направились домой к хозяевам. В просторных комнатах были накрыты столы; угощение, как мы и предполагали, было изобильным и на вид весьма вкусным, пахло восхитительно. Кроме чаемых котлет и пюре, была столь любимая мною сладкая лапша с вареными яйцами, голубцы, колбасно-мясная нарезка, сыры, блинчики со сметаной, и прочее.
Нас посадили на почетные места во главу стола. Рядом суетилась местная благочестивая старушка — Лукинична. Она все время приговаривала: «Присаживайтесь, батюшка, Андрюша, Ира, располагайтесь, кушайте. Для вас все как положено приготовили, чтобы вы покушали. Особо приготовили. Я-то подсказала, что сегодня день постный, что скоромного вы не можете. А у них все или с мясом, или с яичками, или со сметанкой. Но вы на них не серчайте, обычай такой, людям надобно все как положено дать… А вы кушайте на здоровье, вам все постненькое приготовили, как я им сказала, не сумневайтесь».
Перед нами стояли миски с пустой лапшой, горка хлеба и стаканы с компотом…
Однако мы все съели, и на том большое спасибо. Да еще вдоволь насмотрелись и нанюхались.
Вот так, Бог вразумил — чего стоит мое кондовое благочестие. За что боролись, на то, как говорится, и напоролись…
Нетерпеливый грибобойца
Грибной сезон никак не разродится боровиками. Уже дней десять то там, то тут появляются по грибу, а то и по грибнице. Но все равно — отдельные артефакты, ведра не наберешь, системы не прослеживается. Впечатление такое, что грибам очень хочется родиться, но что-то не пускает. Уже и дождь обильный прошел, и тепло. Но ничего не меняется…
Однако, вот, на днях дружно двинулись мухоморы, а они, как правило, предшественники массового появления белых. Мухоморы большие, крепкие, красивые. Появляясь из-под толстого матраса хвои, первое время — пока не пробьют наст, создают характерный белогрибный пейзаж — высокие плотные бугорки характерного вида. Так и предчувствуешь — отодвигаешь хвою, а там крепкий белый бочонок с палевой шляпкой. Отодвигаешь — а там красное великолепие в декоративных белых веснушках: не то…
Шел я вчера по лесу, белых практически нет, пару штук нашел, а вот мухоморы — везде. Да еще лес хорошо похожен передо мной, видно, совсем недавно. Ходок был энергичный, площади оббежал немалые. А я шел, получалось, вроде как по его следам. Как следопыт наблюдаю вот такую картину.
Первый этап. Предшественник внимательно и аккуратно осматривает все холмики, приподнимает хвою, и, как увидит красный окоем, идет дальше. Затем пошел период быстрого осмотра: хвойный покров скидывается весь, скорее всего, палкой. Мухоморы красуются во всем своем великолепии.
Далее мухоморам стало хуже, грибной охотник, похоже, начал раздражаться: головки веселых грибов частично поломаны, частично сбиты, причем заметно, что футбольные удары по грибам становятся все более мощными. А с какого-то момента шляпки уже не разлетаются вокруг: они энергично потоптаны. Раскрыв ударом палки очередной хвойный холмик, рассерженный грибник с силой прихлопывает невинное растение сверху сапогом. Среди развороченной хвои остается бело-красное пятно из крошек и пластинок. Такое зрелище открывается передо мной еще на полчаса хода.
В конце концов, я, следуя маршруту того же сердитого грибника (свернуть из этого перелеска особенно было некуда: по сторонам молодые посадки), выхожу на просторную полянку. Полянка опять же покрыта холмиками хвои. В центре был, видимо, самый большой. Холмик раскрыт, и на его месте впечатанные в землю останки большущего мухомора. Судя по всему, здесь терпение моего предшественника иссякло окончательно. Мухомор не просто растоптан, а буквально вбит в землю; даже просматривается отпечаток каблука. На этом акте вандализма у грибника, видимо, то ли последнее терпение иссякло, то ли лимит времени закончился. Все остальные холмики на поляне нетронуты. Грибоборец ушел.
Я осторожно поддеваю палкой хвою на ближайшем бугорке. А под ним — кругло-толсто-белое. Еще один бугорок, еще один. Непосредственно вокруг растоптанного мухомора кольцом росло пять прекрасных боровиков. Правда, дальше все холмики — ожидаемо-мухоморные.
Вот так, рано закончилось терпение у моего коллеги, до доброго ужина на большую семью не дотянул совсем немного.
Мда, как часто повторял батюшка Иоанн, «все получает тот, кто умеет ждать».
Источник: издательство «Никея».
Реальные истории из жизни
Привязчивая училка
Ответ на пост «Дети и мат»
Так вот. Была у нас во дворе д/с замечательная хоз. постройка. Замечательная потому, что имела широкую, ровную стену, да к тому же, белого цвета. На которой так и хотелось написать знаменитое слово из трёх букв. Которое, к тому моменту, я уже знал, как пишется))
Вооружившись кирпичами и другими подручными средствами (в основном, острыми камнями), я старательно и усердно, большими советскими буквами вывел слово «ХУЙ». Почти на всю стену.
Довольный своей «работой», я продолжил прогулку с остальными ребятами, после чего нас завели обратно, так как должен был быть «тихий час».
К слову, о моих способностях в детском саду знали, периодически в актовом зале заставляли читать сказки и прочие книжки перед группой, пока они (воспитатели) пили чай, или что там.
Конечно же, тем вечером мне было хорошо разъяснено, что так делать нельзя, я и сейчас, наверное, не смогу это на заборе написать.
А на следующее утро, мне в саду вручили валик и побелку, и я очень долго закрашивал свой труд.
Кстати, так как надпись была ещё и процарапана, она так и не исчезла полностью за последующие годы…
Ответ на пост «Вспомнил прозвище»
Лет в 17 после школы работал в автоцентре на автомойке. И был у нас один автоэлектрик. Парень реально рукастый и его прям любили как профессионала своего дела. Без работы не сидел. По словам работников автоцентра он попал в ДТП и что-то его сильно поломало. То есть он и ходил весь хрен поймёшь как изогнувшись и с речью были а-а-агромные проблемы. Где-то через месяц я привык с ним общаться, но поначалу было туго. Даже на простом «Привет», он мог затроить секунд на 30.
И не только заикание, а вообще непонятно какие звуки он издаёт. Звали его просто Костя без каких-либо прозвищ.
И был у нас сынок начальника, который постоянно везде лезет с тупыми советами не разбираясь в теме. Не помню как звали, но пусть будет Кирилл.
И как-то вечером может за час перед закрытием было в автоцентре тихо тихо. Работы шумной нет, кто курит, кто рабочее место убирает, а Костя в этот момент что-то там как раз в машине сынка директора ковыряет. И тут в этой идиллической тишине, громко, без запинки:
У нас даже кассир из бронированного кабинета выскочила, чтоб спросить:
— Костя, это ты сейчас так сказал?
Вот, собственно, и вся история, можно было бы на этом и закончить, но вот что случилось дальше. Позвонила его польская мама, он ей рассказал о своем испытании, а она и говорит: дурачок ты, говорит, Мачей, кушать вчера было нельзя, а сегодня уже можно. Как он ел.
Мой анабасис, или Простые рассказы о непростой жизни — Михаил Шполянский
Жизнь текла в обычных житейских заботах. Но были и существенные перемены в моем положении.
После нашего крещения и воцерковления мы поддерживали близкие отношения с настоятелем греческой церкви отцом Димитрием Ванзюком — он первый приветил нас в храме и впоследствии неоднократно оказывал помощь и давал полезные советы в отношении воцерковления. И вот как-то он обратился ко мне с настойчивой просьбой — пойти работать бухгалтером во Всехсвятскую церковь на старом кладбище. Его переводили туда настоятелем из “греческой”, и ему нужна была помощь “своего” человека. Там была какая-то интрига, сложные взаимоотношения между двумя старцами, “патриархами” местного клира, о. Димитрием и о. Валентином Сехой — взаимосменяющимися настоятелями двух главных храмов города. Не скажу, чтобы идея мне понравилась: с бухгалтерской работой я знаком не был, да и оплата, учитывая обремененность семьей, не очень-то устраивала. Но отказать отцу Димитрию я не мог. И пошел работать в церковь. Работу эту, уже задним числом, благословил и о. Таврион, тоже, впрочем, с большими сомнениями. Но все же благословил, предупредив о необходимости крайней осторожности, в первую очередь — в духовном плане.
Искушений действительно было более чем достаточно. Но, думаю, они свою положительную роль тоже сыграли — когда пришло время вступить в клир Церкви, я уже очень хорошо знал закулисную жизнь прихода, и удивить меня чем-либо было трудно.
Подробное описание этого периода моей жизни к теме данного повествования отношения не имеет, и я его опущу. Отмечу только то, что оказалось важным в дальнейшем (кроме уже упомянутой закалки от приходских искушений).
Во-первых, в церкви у меня было очень много свободного времени, которое я посвятил изучению богослужения и прочих элементов церковной жизни. Довольно скоро я научился бегло читать “по-клиросному”, изучил устав, научился пономарить. Нередко уже заменял на клиросе чтеца или уставщика. Это все мне пригодилось впоследствии.
Во-вторых, значимым для будущего моментом стало знакомство с исполкомовскими уполномоченными по делам религии во главе с товарищем Шурыгиным. История эта довольно странная. Чего стоит уже одно то, что уполномоченные вообще разрешили мне работать в церкви. Впоследствии они мне сами говорили (шепотом), что не имеют права допускать к работе в церкви людей не пенсионного возраста или с высшим образованием. Но мне разрешили — да еще и с моей биографией: дважды исключенный из комсомола и официально объявленный иностранным шпионом! Как это случилось, не знаю. Божие попущение. Могу только предположить, что после многолетнего дикого разворовывания церковной кассы им позарез нужен был человек из другой среды, без рефлекса воровства (который, впрочем, сами они и насаждали в церкви десятилетиями, но тут, во второй половине восьмидесятых, с приходом Горбачева, видимо, начали меняться установки). А возможно, сыграло роль и то, что я к тому времени, пользуясь новыми веяниями в политике, уже нанес свой “ответный удар” по КГБ, вынудив их снять с меня все обвинения и принести официальное извинение. Еще, может быть, “внедряя” меня в церковную структуру, власти намеревались со временем получать от меня какую-либо информацию. Однако из-за изменения политического климата реализовать эти планы так и не попытались. Во всяком случае, проработал я бухгалтером года три, и за это время с Шурыгиным и его сотрудниками у меня сложились вполне доброжелательные, деловые отношения: они были очень довольны качеством бухгалтерской работы в церкви. Это оказалось немаловажным при дальнейшем развитии событий.
В период Успенского поста 1987 года я с десятилетним Сашей опять отправился в Печоры — в третий раз. Там мы, конечно же, присутствовали на богослужениях, причащались, а также встречались с о. Таврионом и имели радость продолжительной беседы с ним. В частности, я обратился к отцу Тавриону с вопросом по поводу моей работы. В то время я ощутил себя как бы находящимся в некотором жизненном тупике — у меня была прекрасная семья: любимая жена, замечательные дети — двое мальчишек, и только несколько месяцев как родилась долгожданная девочка. Но мое социальное положение и заработки не могли обеспечить наше нормальное существование. Работать на несколько ставок в котельных я уже не мог — присутствие микродоз смертельно опасного угарного газа при почти постоянном пребывании возле котлов стало сказываться на здоровье: ухудшилось состояние печени, дестабилизировался состав крови. Работа же в церковной бухгалтерии хоть и предоставляла мне уникальную возможность вплотную ознакомиться с церковной жизнью во всех ее положительных и отрицательных аспектах, но прокормить семью не могла. Другой ясной перспективы в жизни я не видел. С вопросом о своем будущем я и поехал к о. Тавриону. Батюшка выслушал меня и, как мне кажется, несколько растерялся; видимо, такой наивности от меня он все-таки не ожидал. “Что же ты хочешь? Чтобы я тебе этак из воздуха открыл место, куда тебе следует идти работать? Так не бывает. Ты вот что сделай: езжай домой, поподробнее разузнай обо всех возможных для тебя вариантах. Например, работа на заводе, или в трампарке, или еще где-либо. Узнай, какие условия, зарплата и прочее, приезжай, и вместе подумаем”. Потом отец Таврион помолчал и добавил: “А пока молись каждый день Господу, дабы он вразумил тебя, каким путем дальше идти по жизни. Каждый вечер делай один земной поклон и проси Господа: “Укажи ми Господи путь в оньже пойду”. И Господь тебя управит…”
Впоследствии все произошло по слову батюшки. Приехав домой, я стал ежедневно молиться этой краткой молитвой. И не прошло двух недель, как Господь дал очевидный ответ. Мне позвонили по телефону и поинтересовались — не ищу ли я работы? — “Ищу…” — “Приходите туда-то и тогда-то, побеседуем”. Так я стал столяром в работающей по договорам бригаде. Бригада занималась декоративным оформлением помещений. В советское время такой вид деятельности — работа по договорам — назывался шабашкой. Шабашники были весьма независимы и зарабатывали гораздо больше среднего советского уровня, что и было мне нужно. И хотя опыта работы художником-декоратором у меня не было никакого — взяли. Художественные проекты делал бригадир. От меня же требовалась работа столяра и монтажника, с которой я надеялся справиться. Именно бригадир — Володя Дашевский — пригласил меня на работу. Он же — единоличный хозяин мастерской. Как Володя вышел на меня? Он был близко знаком с уже упоминавшейся нами Ольгой Феодосьевной К. И вот как-то Володя пожаловался Оле, что ему в бригаду очень не хватает толкового работника. Оля тут же сориентировалась и, зная наше положение, сказала: “У меня есть один знакомый; хороший человек и все умеет”. Володя на это скептически переспросил: “Так хороший человек или все умеет?”, но по данному Олей телефону все-таки позвонил. С этим эпизодом — приемом меня на работу — связан еще один забавный момент. Одно время, в начале-середине восьмидесятых, мы жили в микрорайоне Лески и, как оказалось, были с Володей соседями. Еще тогда он обратил внимание на нашу семью, но лично познакомиться не довелось. И когда мы созванивались насчет работы, он, конечно же, не знал, о ком идет речь. И только при встрече выяснилось наше “многолетнее знакомство”.
«От этого старика прохожие шарахались. Но мои дети сказали, что он непростой» — история о странном человеке, которого не могу забыть
Приблизительное время чтения: 2 мин.
Был у нас один знакомый дедушка. Ну как — знакомый? Мы и не разговаривали никогда, и не знали, как его зовут. Но мои дети очень любили его. А он их. Хотя он, наверно, очень ко многим так относился. Он часто сидел на лавочке рядом с проезжей частью. Иногда тихонечко шел по улице — там, где магазины и много людей, — с бутылкой молока и хлебом. И зимой и летом в валенках и каком-то тулупчике, что ли. В ушанке лопоухой. Мы часто встречали его по пути то в магазин, то в школу, то еще куда-то.
Этот сгорбленный беленький старичок всегда так ласково и живо смотрел на нас. Младенцы и добрые старики, наверно, на одной волне. И однажды кто-то из моих детей взял только что купленную нами булку и попросил угостить дедушку. «Попробуй, — говорю. — Но может и не взять. Вдруг обидится?» Этот дедушка выглядел очень бедным. И запах от него исходил такой, что некоторые люди, без преувеличения, шарахались. Но он не просил милостыню. И жил где-то недалеко, в квартире. Просто был очень одиноким. Когда он получил булку от моего ребенка, мы в первый раз услышали его голос — глухой, радостный, невнятный. Он радовался как ребенок. И как ребенок хотел нас нашим же гостинцем угостить.
И хоть мы по-прежнему не знали его имени — неловко было как-то спросить, но с тех пор стали с ним друзьями. Он видел нас издалека. Надо же, какое у него было молодое зрение… И обязательно поднимал руку, когда мы проходили. И кричал что-то вроде: «Охо-хо! Надо, надо…» И смотрел так хитренько, наклонив голову набок. А однажды наш Дима нашел на дороге тысячерублевую бумажку. И побежал отдавать дедушке.
И эта радость совсем не давала нам замечать его немощей и причуд.
Моя мама — врач. И она рассказывала, что старческие болезни могут менять человека либо в сторону чрезмерной сварливости, либо в сторону чрезмерного благодушия. И то и другое воспринимается нами как странность… Но мои дети говорили, что этот дедушка непростой. Наверно, для них он был похож на юродивого.
А потом наступила очередная зима. Был ветер и снег кололся. Я еле шла мимо магазинов со своей коляской. А он был в своем тулупе почти нараспашку. Шея и грудь — голая кожа. Я помню, как взяла шарф и повязывала на него. А он не сопротивлялся и не говорил, как часто храбрятся пожилые люди, что не нуждается в помощи. И путано причитал, ругался на кого-то, что его хотят выгнать из квартиры. Как будто бредил.
Я очень жалела, что сразу не додумалась обратиться в соцзащиту, чтоб принять участие в судьбе этого дедушки. Что не узнала даже его имени, чтоб помолиться о нем. Больше я его не видела… Но наверно, иногда Господь так устраивает. Чтобы память о человеке поддерживалась в твоей душе уколом совести. Чтобы не было чувства, что сделал все, что смог. Чтобы ты хоть иногда молился о нем не так, как привык молиться. А как-то по-особенному.
Непростые истории 4
Продолжим цикл рассказов «Непростые истории. Предыдущие части:
Невероятная история, которая пробирает до слез, но еще раз доказывает — в реальном мире есть место чудесам.
Как оказалось, такие невероятные истории бывают не только в книгах или фильмах. Иногда кажется, что многие животные намного человечнее, чем некоторые люди.
Наверняка не раз приходилось менять мнение о людях. Вот встречаешь ты человека впервые, и он тебе совершенно не нравится, а спустя некоторое время ты понимаешь, как сильно ошибался. Или наоборот, сначала ты готов жизнь прожить рядом с кем-то, а спустя определенный срок не остается ничего, кроме разочарования…
Сегодня я хочу рассказать одну историю, которая еще раз напомнит, что нельзя делать скоропостижные выводы. Внешность бывает крайне обманчивой, и этот факт всегда нужно учитывать, когда хочешь сложить какое бы то ни было мнение о человеке. Надеемся, что эта история еще раз убедит тебя в правдивости подобных утверждений.
Вечером двое друзей сидели в автомобиле неподалеку от вокзала. Они весело разговаривали и угощались едой, купленной неподалеку. Вдруг к ним в окно кто-то постучал. Опустив стекло, друзья увидели мужчину, который напоминал жителя деревни. Немного поодаль стояли большие клетчатые сумки, возле которых присел парнишка лет десяти.
— Вы не могли бы дать немного денег, чтобы купить ребенку еды? — скромно спросил мужчина.
— Так ты лучше устройся на работу, и тогда не придется деньги на еду просить, — сказал один из парней, в уме навесив на мужчину ярлык опытного попрошайки.
— Прошу прощения, — тихо произнес мужчина, взял за руку сына, взвалил на себя сумки и пошел прочь.
Такое поведение показалось парням нетипичным для людей, которые просят милостыню. Один из них вышел из машины и крикнул вслед:
— Погодите, что у вас случилось? Почему деньги на еду ночью просите?
Мужчина остановился, поставил сумку и сказал, что у него больная жена, ее доставили в городскую больницу. Лечение стоит очень дорого, и ему пришлось отдать все деньги, которые у него были и которые он одолжил. Они с сыном уже сутки сидят без гроша, ребенок всё это время ничего не ел.
— Как домой добираться собираетесь? — спросил второй мужчина. — Или билеты заранее приобрели?
— Нет, через два часа отправляется электричка, надеемся проскочить «зайцами».
— Погоди, друг, мы тебе поможем, — сказали парни и отправились в ближайшее кафе.
Они принесли огромный пакет еды и усадили отца с сыном за столик. Пока те ели, парни протянули отцу деньги на билет.
— Это слишком много, — сказал мужчина. На билеты хватит и половины этой суммы.
— Ничего, бери! Купишь еще в дороге еды малышу.
Мужчина был сильно растроган. Они с сыном поблагодарили ребят и отправились домой. Отец еще хотел взять координаты парней, чтобы выслать потом деньги, но те категорически отказались…
Молодые ребята с сосредоточенными лицами рванули, по взмаху её вязаной варежки, вдоль берега, по недавно возникшим сугробам, не сводя взгляда с полыньи в самом дальнем конце пруда. Там, над краем растущего провала, поплавком маячила чья-то голова.
Случайные зеваки, придя в себя, обступили причитающую даму, продолжавшую бессильно метаться у ограждения.
— …там!… она… уже давно… она не выдержит! Жалко собаку…
Одни горожане разочарованно выдохнули, другие – недоуменно и пристально посмотрели на пенсионерку. Она, кривя рот и тряся подбородком, искренне убивалась по поводу какой-то собачки, по всей видимости – бесхозной. На розыгрыш было непохоже. Поэтому прохожие недоверчиво уставились на пруд.
Пруд в этом месте почему-то не замерз: то ли из-за подземных живительных источников, то ли из-за сброса нечистот, что, судя по запаху, было более правдоподобным. Открытая вода в январе привлекала уток, которые уже не боялись даже рыбаков. Впрочем, городские любители подлёдного лова — явление скорее клиническое, исследованию не подлежат, а подлежат отдельной главе в справочнике умственных недугов.
Трудно сказать, что понадобилось дворняге на несмелом январском льду. Может, рассчитывала на подачку от какого сердобольного рыбака. Но, скорее всего, убогая псина пошла на охотничий зов предков за утятинкой и ушла слишком далеко от берега…
Привычно и делово, молчаливые спасатели времени не теряли. Один остался на берегу, удерживая стpaXовочный трос, а второй, натянув ласты, ринулся по льду. Крепкий молодой парень в утепленном гидрокостюме явно был с дворняжкой в разных весовых категориях, поэтому уже через пять шагов с треском оказался в воде. Толпа зевак на берегу замерла. Кто-то продолжал снимать на телефон.
До собаки оставался добрый десяток метров льда и неизвестное количество времени, потому что животина могла в любой момент остыть окончательно. Было видно, что она еще продолжает держаться на воде, но попытки выбраться становились всё реже и реже.
Дорогу к псине спасатель пробивал собственным телом, подобно атомному ледоколу. Было заметно, что даётся это человеку с большим трудом, но темп он не сбавлял. Температура за бортом не оставляла иллюзий насчет собачьих шансов. Спасательский мат до берега не долетал, но субтитры зеваки рисовали себе сами.
СтpaXовочный трос натянулся…
Странно, но, когда «ледокол» пробился в полынью, дворняга не пыталась уплыть или отбиваться. Вряд ли бездомная тварь верила в людское благородство, просто у неё уже не было сил.
Оранжевый спасатель зажал покорную пострадавшую подмышкой и тяжело повернул вспять. После спринта сил у него уже не осталось, поэтому он поспешил вытолкнуть ношу на ближайшую кромку, пока не стало совсем поздно. Псина на удивление быстро поднялась и на негнущихся лапах медленно поковыляла подальше от воды. Её шатало.
К собаке, раскинув руки, метнулся второй спасатель. Если собаку сейчас отпустить, она всё равно погибнет от переохлаждения в ближайших кустах, и все человеческие усилия пойдут ей же под хвост. Разглядев перед собой людей, собака оторопела.
— Да иди ж ты сюда, бестолочь, сдохнешь ведь! – донеслось до любопытного берега.
«Бестолочь» обреченно опустила голову и двинулась было в объятия человека и неизвестности. Но тут же повернулась к полынье. Там, в собственном фарватере, пытаясь отдышаться, держась за кромку льда лежал ее спаситель. Выбраться из воды он уже не мог и, шумно дыша, ждал помощи. Теперь он совершенно походил на такую же обессилевшую собаку в январском пруду.
На глазах зевак, только что избежавшая верной гибели дворняжка сделала несколько деревенеющих шажков в сторону того, кто оказался в её положении. Она не могла оставить человека. Она не знала про утепленные гидрокостюмы, ей было наплевать на стpaXовочный трос. Она продолжала замерзать.
Но она шла спасать человека.
Наконец, её схватили в охапку и понесли в тепло. Пока не скрылась из глаз, вытянув морду, она продолжала смотреть в сторону полыньи и лежащего оранжевого человека на белом льду. Зеваки начинали разочарованно расходиться и превращаться в прежних прохожих. Исчезла милосердная пенсионерка, или просто никто не обратил внимания, как она побежала к собаке.
— У меня с собой нет. Подождешь, я принесу?
Странная парочка зашагала к ближайшей автобусной остановке. Недавний «ледокол» всё еще тяжело дышал. Его спутник решил заговорить:
— Собаку-то не упустили?
— Вам бы спирт надо выдавать…
— Да водка у нас есть… Но от неё только хуже. Мне бы покурить…
— У меня никаких. Здесь ларёк, а карманов у тебя не наблюдается. Так каких тебе? «Ледокол» растерянно оглядел скафандр на предмет карманов, неловко пробормотал:
Через минуту странный доброхот всучил ему красную пачку и зажигалку. Спасатель растерялся:
— Спасибо… А, ты, что, действительно, не куришь?
— Нет. Кури на здоровье. И удачи тебе.
Парень в диком космическом наряде шагал по скверу и задумчиво курил. На непокрытой голове лежал иней.
Понравилась статья? Подпишитесь на канал, чтобы быть в курсе самых интересных материалов