Пьер Абеляр. История моих бедствий
Как только я узнавал о процветании где-либо искусства диалектики и о людях, усердствующих в нем, как я переезжал, для участия в диспутах.
Моим наставником стал Гильом из Шампо. Я часто возражал ему, и многие возненавидели меня за это. Чем шире распространялась обо мне слава, тем более воспламенялась ко мне зависть.
Я хотел построить собственную школу диалектики, но мой учитель всеми силами старался отделить свою школу от моей. Но мне удалось добиться исполнения своего желания. Она находилась в местечке Корбейль, по соседству с Парижем. Но потом я заболел и был вынужден уехать из Франции и вернуться на родину, в Пале.
У меня был наставник Гильом, архидиакон Парижский. Он занимался публичным преподаванием. Его учение об универсалях изменялось под моими доводами, и наконец, свое учение он сформулировал так: одна вещь является тождественной с другой не по сущности, а в силу безразличия.
Вопрос об универсалях был у диалектиков всегда одним из важнейших. И после того, как Гильом изменил свою учение, к его лекциям начали относиться пренебрежительно. Поэтому мое учение приобрело силу и авторитет.
Мой бывший учитель преследовал меня своей завистью и старался всеми силами удалить меня из школы диалектики.
В конце концов Гильом переехал и перевез свою школу в уединенный от Парижа поселок. А я тотчас же возвратился из Мелена в Париж, и раскинул свой школьный стан вне пределов Парижа – на горе св. Женевьевы. Как только учитель узнал о моем переезде, он вернулся в Париж в прежний монастырь. Но ему не удалось получить былую славу и он сам постигся в монахи.
Пока происходили все эти события, моя мать Люция вызвала меня к себе на родину. После пострижения моего отца Беренгария в монахи она намеревалась поступить так же. По исполнении этого обряда я возвратился во Францию, чтобы основательнее изучить богословие, в то время как наш учитель Гильом уже утвердился на престоле епископа
Я пришел к этому старцу, который был обязан славой больше своей долголетней преподавательской деятельности, нежели своему уму или памяти. По прошедствию времени, я стал приходить на его лекции все реже и реже. Его ученики из-за этого внушили ему ненависть ко мне. Они дали мне задание, чтобы проверить достаточно ли я умен. Были избраны темнейшие пророчества Иезекииля, которые обычно не проходились в школах. Я должен был на следующий день прочитать по пророчествам лекцию.
На следующий день на лекцию пришло мало слушателей, но они стали отзываться о ней с исключительным одобрением и стали побуждать меня продолжать толкования в том же духе. Вследствие этого учитель, Ансельм Ланский, стал терзаться завистью ко мне.
В то время в школе этого старца были два ученика, считавшиеся лучшими среди прочих – Альберик из Реймса и Лотульф из Ломбардии. Оба они были настроены против меня и, главным образом, под влиянием этих разговоров старец весьма грубо запретил мне продолжать мои толкования. Но преследования со стороны Ансельма только увеличили мою славу среди слушателей.
Немного времени спустя я вернулся в Париж и спокойно руководил своей школой. Я вел самый воздержанный образ жизни и, достигая все больших успехов в изучении философии или богословия, я все более отдалялся от философов и богословов нечистотой моей жизни. Я гнушался всегда нечистотой блудниц, а от сближения с благородными дамами меня удерживали усердные ученые занятия.
В Париже жила некая девица по имени Элоиза, племянница одного каноника, по имени Фульбер. Она была не хуже других лицом, но обширностью своих знаний превосходила всех. И рассмотрев все ее достоинства, я почел за наилучшее вступить в любовную связь именно с ней. Я пользовался тогда такой известностью, что мог не опасаться отказа ни от какой женщины, которую я удостоил бы своей любовью.
Фульбер поручил племянницу всецело моему руководству. В итоге, сначала нас соединила совместная жизнь в одном доме, а затем и общее чувство.
Под предлогом учения мы всецело предавались любви, и усердие в занятиях доставляло нам тайное уединение.
В конце концов дядя узнал о наших отношених, и нам пришлось расстаться. Телесная разлука сделала еще более тесным духовный союз, а наша любовь от невозможности ее удовлетворения разгоралась еще сильнее. Уже переживши свой позор, мы стали нечувствительны к нему; притом чем более естественным представлялся нам наш поступок, тем слабее становилось в нас чувство стыда.
Элоиза забеременела и я увез ее из дома, и немедленно перевез к себе на родину, где она и проживала у моей сестры, пока не родила сына, которого она назвала Астролябием.
Почувствовав сострадание к дяде и его безмерному горю, я сам пришел к нему и попросил у него прощение. Я сказал, что готов жениться на соблазненой, лишь бы это совершилось в тайне и я не потерпел бы ущерба от молвы.
Отправившись вновь на родину, я привез оттуда свою подругу, собираясь
вступить с ней в брак, но она не только не одобрила этого намерения, но даже старалась отговорить меня, обращая внимание на два обстоятельства: угрожающую мне опасность и мое бесчестие.
После рождения нашего младенца, порученного попечению моей
сестры, мы тайно возвратились в Париж и через несколько дней, проведя ночь в молитвах в одной из церквей, мы рано поутру получили там же брачное благословенье в присутствии дяди Элоизы и нескольких наших и его друзей. Затем мы тотчас же и тайком отправились каждый в свой дом и после этого виделись редко и втайне, стараясь всячески скрыть наш брак. Однако же дядя Элоизы и его домашние, желая загладить свой прежний позор, начали говорить всюду о состоявшемся браке и тем нарушили данное мне обещание. Элоиза стала божиться, что это все слухи, и разгневанный дядя перевез Элоизу в монастырь, где она воспитывалась в детстве. Я велел приготовить для нее подобающие монахиням одежды и сам облек ее в них. Это очень не понравилось дяде и поздно ночью он решил мне отомстить: его друзья изуродовали те части моего тела, которыми я свершил то, на что они жаловались.
После такого позора, я решил постричься в монахи из-за смятения и стыда.
Я уединился и возобновил обычные учебные занятия в келье. Число слушателей моей школы увеличивалось, тогда как во всех остальных школах оно так же быстро уменьшалось. Другие магистры выдвигали против меня обвинения и мне запретили всякое преподавание в школах.
Я сочинил для моих учеников трактат “О божественном единстве и троичности”. Всем мой трактат очень понравился. Поэтому мои соперники решили созвать против меня собор. В этом главное участие приняли Альберик и Лотульф. Они созвали собрание в Суассоне и пригласили меня представить собору мой известный труд о троице.
Внимательно просмотрев книгу, мои враги не нашли ничего, что дало бы им возможность на соборе смело обвинить меня.
В последний день собора перед открытием заседания легат и архиепископ долго совещались с моими противниками, но они не смогли найти в книге ничего такого, что могло бы вменить мне в вину. В конце концов, моему аббату, присутствующем на соборе, было сказано препроводить меня обратно в мое аббатство, монастырь Сен-Дени, и там созвать моногочисленный собор людей для вынесения приговора после тщательного исследования.
Призванный на собор, я немедля явился туда. Там без всякого обсуждения
и расследования меня заставили своей собственною рукой бросить в огонь мою названную выше книгу, и она была таким образом сожжена.
Когда же я встал с целью исповедать и изложить свою веру, предполагая
Почти все относились ко мне враждебно и вот через несколько месяцев им представился благоприятный случай сделать попытку погубить меня.
Однажды, когда я читал, мне случайно попалась одна фраза из
комментариев Беды к «Деяниям апостолов», где он утверждает, что Дионисий Ареопагит был не афинским, а коринфским епископом. Это показалось весьма неприятным нашим монахам, похвалявшимся тем, что основатель их монастыря Дионисий и есть тот самый Ареопагит, деяния которого свидетельствуют о том, что он был афинским епископом. Отыскав это свидетельство Беды, противоречившее нашему мнению, я как бы шутя показал эту фразу нескольким находившимся поблизости монахам. Они пришли в величайшее негодование, обозвали Беду самым лживым писателем и признали более надежным свидетелем
Меня обвинили, что я отнял у королевства честь которой оно особенно гордится. Меня захотели отправить к королю, дабы тот наказал меня за то,что я лишил государство венца славы.
Сильно опасаясь вероломтсва монахов, я тайно убежал из монастыря в близлежащие владения графа Тибо. Сам граф был немного знаком со мной и вполне сочувствовал мне, слыша о моих бедствиях. Случилось однажды так, что в замок приехал мой аббат по каким-то своим делам к упомянутому графу. Узнав об этом, я также явился к графу и стал просить графа, если возможно, вступиться за меня перед аббатом, чтобы он отпустил меня и позволил мне жить по-монашески в любом подходящем месте. Но о моей просьбе никто и слышать не хотел.
Услышав об этом, и мой настоятель и я стали сильно беспокоиться. Но
настаивавший на своем аббат скончался через несколько дней после своего отъезда. Тогда я явился к его преемнику вместе с епископом Мо с просьбой разрешить мне сделать то, о чем я ходатайствовал перед умершем аббатом. Сначала и его преемник не соглашался удовлетворить мою просьбу, но затем при посредстве нескольких моих друзей я обратился к королю и его совету и таким образом добился желаемого. Я получил согласие от короля.
Итак, я удалился в уже известную мне пустынь в округе Труа, где некие
лица подарили мне участок земли. Там с согласия местного епископа я выстроил сначала из тростника и соломы молельню во имя святой троицы. Проживая в уединении от людей вместе с одним лириком, я поистине мог воспеть псалом господу.
Итак, я был должен, вместо того чтобы жить трудами рук своих, вновь
заняться знакомым мне делом и обратиться к услугам своего языка.
Мои враги снова преследовали меня.
Я был призван в монастырь св. Гильдазия Рюиского, в качестве преемника епископа. Я бы никогда не согласился на это избрание, если бы у меня не было необходимости избавиться от беспрестанно переносимых мной притеснений.
Однако же, хотя я и приходил в отчаяние по этому поводу, сам истинный
рассеялись в разные стороны, и я понял, что это господь предоставил мне благоприятный случай позаботиться о нуждах моей молельни.
Итак, после столь явного для всех доказательства их злонамеренности, я
В столь опасных условиях я тружусь до сих пор.
История их бедствий: Абеляр и Элоиза
Печальная, полная страданий и жертв история любви французского философа и богослова Пьера Абеляра и его воспитанницы Элоизы Фульбер стала одним из излюбленных сюжетов европейской куртуазной литературы. Она увековечена в десятках песен мейстерзингеров и вагантов, став образцовой сентиментальной историей, затронувшей сердца не только представительниц прекрасного пола, но и великих «титанов» Возрождения – Боккаччо, Петрарки и Данте.
Эта легендарная любовная пара произвела настоящий фурор среди современников, сделав их самыми «модными» персонажами своей эпохи. Однако, репутация и слава гениального философа и необычайно просвещенной девушки нивелировались, с одной стороны, решением Суассонского собора 1121 года, признавшего труды Абеляра еретическими, а с другой стороны, внезапной и чудеснейшей философской находкой — открытием сочинений Аристотеля, знакомство с которыми перевернуло всю парадигму развития европейской философии XII века. Если Абеляр как философ ныне штудируется, пожалуй, лишь историками философии, то Абеляр — автор знаменитой биографии «История моих бедствий» остался в истории культуры на многие столетия.
Глава парижской богословской школы Иоанна Росцеллина Пьер Абеляр имел известность в самых широких кругах, не только благодаря своему богатству, но и репутации главнейшего диалектика эпохи, учителя и наставника папы римского Целестина II. Обладая весьма задиристым характером, Абеляр сумел настроить против себя многих влиятельных особ. Свой противоречивый публичный образ он усугубил утверждением, что Бог может быть полностью познан с помощью человеческого разума, а божественная троичность может быть доказана без чуда откровения, сугубо рационалистическим путем. Одно время Абеляр отождествлял Святой Дух с платоновской мировой душой, но как только верховные сановники указали ему на еретический характер подобных умозаключений, философ сразу же от них отказался.
Пьер Абеляр
Абеляр был знаменит и своими внешними данными, особенной обходительностью, отчего он пользовался небывалым успехом у противоположного пола. Замечательный русский писатель-сказитель Николай Лесков придумает позже остроумное словечко «бабеляр», явно намекая на образ жизни прославленного философа. Находясь в апогее своей славы, Абеляр знакомится с 18-летней Элоизой, сиротой, находящейся на попечении каноника Нотр-Дама Фульбера Парижского. Выпускница духовной обители поражала всех своими разнообразными познаниями и небывало разумными суждениями. Девушка в совершенстве овладела несколькими иностранными языками: помимо академических латыни и древнегреческого, Элоиза также читала на древнем иврите. И вот, в 1117 году Пьер Абеляр знакомится с юным дарованием, предлагая дяде Фульберу закончить научное образование девушки за символическую плату. Так начался грандиозный роман мудрого наставника и восторженной ученицы.
Понимая некоторую двусмысленность и опасность продолжительного пребывания этой пары наедине, дядя-каноник наставлял Абеляра о необходимости применения физического наказания к ученице — в терапевтических целях. Кстати, это требование было исполнено: судя по воспоминаниям самого философа, несколько раз дело действительно доходило до розог. Однако, столь суровое воздействие совершалось отнюдь не с целью повышения дисциплины, но скорее было ступенью к физической близости (возможно, именно в этих обстоятельствах кроется причина своеобразия их последующих взаимоотношений). Так, Пьер и Элоиза стали любовниками, посвящая друг другу потрясающие строки: «Любовь закрыла нам глаза. Наслаждение учить ее любви превосходило тончайшее благоухание всех прекраснейших ароматов мира» или «Какая королева, какая принцесса не позавидовала бы тем моим радостям, которые я испытала с тобой в постели?».
Жан Виньо «Каноник Фульбер застает врасплох Абеляра и Элоизу» (1819)
Однако, любовная связь вскоре стала достоянием общественности: Элоиза забеременела. Тогда Абеляр ночью, в отсутствие каноника, похитил девушку и отправил ее в одеянии монахини в Бретань, к своей сестре. Здесь она родила сына, которого назвала Астролябий. Вскоре философ и дядя-каноник приходят к взаимному согласию на законный брак, однако, странным образом, сама Элоиза категорически отказывается выходить замуж, говоря, что ей куда больше нравится положение любовницы, чем статус официальной супруги. Однако, брачные узы все же были скреплены, но супруги, опасаясь людской молвы, жили порознь: она — в монастырской келье, куда нередко приезжал Абеляр. Такое беспокойство о безопасности своей возлюбленной дядя Фульбер истолковал в прямо противоположном ключе, как предлог для продолжения любовных интриг философа. Поддавшись чувству мести, каноник нанял нескольких головорезов, которые однажды ночью, подкупив слугу Абеляра, проникли к нему в покои и оскопили философа. Заметим, что виновные сполна понесли наказание: разбойники были отправлены на каторгу, а у Фульбера конфисковали имущество и лишили духовного сана.
Совместная могила Абеляра и Элоизы на кладбище Пер-Лашез
Суассонский церковный собор 1140 года окончательно предал анафеме философские сочинения Абеляра, и тот был вынужден скрыться в легендарном монастыре в Клюни, где находили приют многие именитые мыслители того времени — Петр Достопочтенный и Бернар Клервоский. Однако, несмотря на все эти тяжелые обстоятельства, Пьер и Элоиза не перестают общаться — теперь в письмах, полных проникновенных слов и откровенных признаний. Этот эпистолярный роман продолжался вплоть до самой смерти философа. В одном из последних писем Элоиза патетически написала: «Прощай, мой возлюбленный, мой супруг. Приветствую тебя, мой духовный учитель». После кончины мужа Элоиза еще 22 года оставалась аббатисой своего монастыря, свято храня память об Абеляре. Ее похоронили рядом с супругом, потом несколько раз производились перезахоронения, и теперь они покоятся, по-прежнему рядом, на парижском кладбище Пер-Лашез.
Случай Абеляра и Элоизы не оставляет никаких сомнений в том, что отныне любовь — это удовольствие плотское, которое подчас возникает и вне брака. Абеляр хотел узаконить свои отношения с Элоизой, однако, та рассудила вполне в духе современных свободных отношений: настоящему мыслителю-интеллектуалу трудно работать и реализовать себя, если он связан брачными узами. Кстати, бытует мнение, что знаменитая переписка Абеляра и Элоизы в разлуке от начала до конца сочинена самим философом и является чистым литературным вымыслом.
Пьер Абеляр. История моих бедствий.
Ø Каролигское Возрождение
Ø Автобиография Пьера Абеляра
Прибыв в Париж для учебы, через некоторое время он настолько продвинулся в занятиях философией, что превзошел своего учителя Гийома де Шампо, ставшего ему врагом. А число учеников Абеляра всё увеличивалось и увеличивалось, и он преобрел славу признанного главы диалектиков Парижа. Тогда он увлекся богословием и обнаружил явные способности к толкованию Священного Писания, отчего его лекции стали пользоваться еще большим вниманием.
Со стороны других философов и знакомых людей его преследовала зависть. Согласно исповеди, именно в то время, в душе Абеляра начали зарождаться различные порочные мысли, которые и стали завязкой всего последующего кошмара.
А именно: он воспылал любовью к племяннице каноника Фульбера Элоизе, бывшей и красавицей, и умницей, серьезно занимающейся учениями. Так случилось, что чувство оказалось разделенным (хотя сначала он много бил ее, принуждал!), отчего молодые люди пережили немало бед, как вместе, так и в разлуке. Некоторое время скрывая порочное увлечение, сладко счастливые, они были в конце концов раскрыты и после рождения ребенка вынуждены были венчаться. Но такое положение длилось недолго: Элоиза не желала порочить славу Абеляра семейной жизнью и вернулась к дяде, который через некоторое время в наказание оскопляет Абеляра в то время, как тот спал. О_о
Страдающий от позора и осуждения со стороны практически всех знакомых, потерявший желание к учению и преподаванию, оскорбленный и гонимый, Абеляр уходит в монахи, а Элоиза принимает постриг.
«Я же трудился, всецело охваченный гордостью и сластолюбием,
и только божественное милосердие, помимо моей воли, исцелило меня от обеих
оно избавило меня лишением средств его удовлетворения, а от сильной
гордости, порожденной во мне прежде всего моими учеными занятиями,
оно спасло меня, унизив
сожжением той самой книги, которой я больше всего гордился».
Два главных истпытания:
Абеляр утверждал, что единственными источниками истины являются диалектика и Священное писание. По его мнению, даже апостолы и отцы Церкви могли заблуждаться. Это означало, что любая официальная догма церкви, не основанная на Библии, в принципе могла быть ложной. Против слепой веры.
«В столь жалком состоянии уныния я, признаюсь, решил постричься в монахи
не ради благочестия, а из-за смятения и стыда. Элоиза же еще до меня по
моему настоянию надела на себя покрывало монахини и вступила в монастырь.»
«В столь опасных условиях я тружусь до сих пор; каждый день я вижу как
бы занесенный над моей головой меч, так что не могу себя чувствовать
спокойным даже за обедом».
«ставший тем несчастнее, чем большей стала моя власть. Пусть же мой пример обуздает честолюбие тех, которые сами стремятся к этому».
И апостол говорит: «Все, желающие жить во Христе, благочестиво, будут
Противоречие: все письмо – покаяние или оправдание?
Поэзия вагантов.
(Объемно, потому что с примерами текстов. Я решила, что так удобнее будет, чем каждый текст искать в Интернете.)
Какими бы кабацкими завсегдатаями и уличными буянами ни были ваганты XII-XIII вв., они учились в школах, они знали латынь и они умели сочинять латинские стихи.
То, что в XI в. и ранее робко зачиналось в монастырях, в XII в. выходит на улицу. Здесь и начинается собственно вагантская поэзия. XII в. дал множество клириков и прочих людей умственного труда, что обусловило их перепроизводство, не в состоянии найти работу, они скитались по дорогам.
Итак, они пришли почти вместе: аристократическая поэзия трубадуров и плебейская, хоть и на латыни, поэзия вагантов. Если трубадуры чуть не все известны нам поименно, то имен вагантов, напротив, мы почти не знаем, кроме лишь нескольких.
Вот два его стихотворения. Стареющий вагант
Был я молод, был я знатен,
был я девушкам приятен,
был силен, что твой Ахилл,
а теперь я стар и хил.
Был богатым, стал я нищим,
стал весь мир моим жилищем,
горбясь, по миру брожу,
весь от холода дрожу.
Хворь в дугу меня согнула,
смерть мне в очи заглянула.
Плащ изодран. Голод лют.
Ни черта не подают.
Люди волки, люди звери.
Я, возросший на Гомере,
я, былой избранник муз,
волочу проклятья груз.
Зренье чахнет, дух мой слабнет,
тело немощное зябнет,
До чего ж мне, братцы, худо!
Скоро я уйду отсюда
и покину здешний мир,
что столь злобен, глуп и сир.
Ложь и злоба миром правят.
Совесть душат, правду травят,
мертв закон, убита честь,
непотребных дел не счесть.
Заперты, закрыты двери
доброте, любви и вере.
Мудрость учит в наши дни:
Друг в беде бросает друга,
на супруга врет супруга,
и торгует братом брат.
Вот какой царит разврат!
«Выдь-ка, милый, на дорожку,
нож за пазухой держа.
Что за времечко такое!
Ни порядка, ни покоя,
и Господень Сын у нас
Второй великий вагантский поэт известен только по прозвищу Ахипиита Кельнский (12 век). Этот не столь мрачен, а наоборот, бравирует легкостью, иронией, блеском.
С чувством жгучего стыда
я, чей грех безмерен,
Был я молод, был я глуп,
в наслаждениях мирских
Человеку нужен дом,
словно камень прочный,
а меня судьба несла,
что ручей проточный,
влек меня бродяжий дух,
вольный дух порочный,
гнал, как гонит ураган
но зато предпочитал
и Венере был готов
жизнь отдать в угоду,
потому что для меня
Не хотел я с юных дней
Закружившись во хмелю,
я вещал, что в небесах
Разве можно в кандалы
Разве можно превратить
Разве кутаются в плащ
Разве может пить школяр
Ах, когда б я в Кельне был
все равно бы я примкнул
к здешним волокитам,
отличаясь от других
За картежною игрой
и встаю из-за стола,
скажем, без сорочки.
Все продуто до гроша!
Но в душе моей звенят
Эти песни мне всего
то бросает в жар от них,
Пусть в харчевне я помру,
но на смертном ложе
Существуют на земле
те залезли, что кроты,
Как убийственно скучны
их молитвы, что огнем
чувства не согреты
Я бездарен, как чурбан,
если в глотке сухо.
Не могу я сочинять
я кажусь под мухой.
Эх, друзья мои, друзья!
Ведь под этим небом
жив на свете человек
Значит, выпьем, вопреки
в дружбе с песней и вином,
мне, Господь, пожалуй.
Всемогущий, не отринь
Отпусти грехи, Отец,
Но прерви его стихов
ведь иначе он никак
Третий классик вагантской поэзии, Вальтер Шатильонский (12 век). Образ его жизни для вагантов совсем не типичный. Поскольку он не был ни бедняком, ни бродягой, то и основной его темой стало не попрошайничанье, но обличение нравов.
Я, недужный средь недужных
И ненужный средь ненужных,
Всем, от вьюжных стран до южных
Глас посланий шлю окружных:
Церкви нашей скверные
С Господом не дружны!
Кто, прельщенный звоном денег,
Иль диакон, иль священник,
Утопая в приношеньях,
Погрязая в прегрешеньях,
В путь идет заказанный,
Кто подвержен этой страсти,
Тот не пастырь ни отчасти:
Он не властен и во власти,
Он покорен сладострастью.
Папским слугам нравится,
К нашему несчастью
Вот как, например, ваганты пишут о мужиках:
К концу XIII в. вагантское творчество сходит на нет:
Дата добавления: 2018-06-27 ; просмотров: 4932 ; Мы поможем в написании вашей работы!