Как пороли детей по субботам

Когда детей пороли по субботам

Надо ли говорить, что в те далекие времена почти все женщины прошли в детве и юности через субботние порки. Это ведь только в Петровских Уставах возраст для наказания розгами ограничивался 15 годами. В старорусской патриархальной семье “детьми” считались все незамужние дочери и не женатые, не ведущие своего отдельного хозяйства сыновья. Все они, несмотря иногда на двадцатилетний и тридцатилетний возраст подлежали безусловному субботнему “очищению, от грехов”.

Это иниации- торжественное посвящение в члены племени у первобытных народов. Болевой экзамен был основным во время этих испытаний. Инициируемых чаще всего сеют, наносили им татуировку, выбивали зубы, заставляли прыгать с вершины дерева на землю, садиться на муравейник с красными муравьями. Подсчитано, что физическая боль присутствует в 64% мужских возрастных испытаний и в 33% женских. Так, например в племени Самбия в Новой Гвинее звуки флейты оповещают о начале посвящения мальчиков. Проходит оно в возрасте между семью и десятью годами. Неожиданно отнятые от матери они отправляются в лес. Там, в течении трех дней их секут до крови, чтобы открыть кожу и стимулировать рост. Их стегают крапивой и разбивают им в кровь нос, чтобы очистить их от женского флюида, мешающего им развиваться.

Конечно, разные страны, разные эпохи, разный подход к порке, но цель почти всегда одна. Спартанцы, например, запрещали во время сечения кричать, видя в этом появление не мужественности и душевной трусости. Русские, напротив, шли по классическим рецептам психотерапии— буквально заставляя кричать поротых. Если они лежали по спартански смирно, наши предки отнюдь не радовались их мужеству, а говорили: “не жилец”, т.е. ущербный, больной.

Россия не стала исключенном в мировом развитии. Субботние порки — лучшее тому подтверждение.

Источник

Как пороли детей по субботам

Отроку благочестие блюсти. Как наставляли дворянских детей

I. Благородное сословие

Дворянство — «благородное сословие», как оно официально именовалось в России с середины XVIII века, — состояло из служилых людей, получавших за свою службу государству пожалования землей, чином, какой-то статьей дохода и при этом унаследовавшее определенные права и привилегии, в том числе и самое главное: владение землями вместе с живущими на них крестьянами. В военной и гражданской (статской) службе дворянство видело и свое главное занятие, и свое служение — государю, отечеству, обществу.

Вместе с тем ни внешний облик, ни положение, ни образ жизни дворянства не были едины для всех. Дворянство подразделялось на высшую аристократию, допущенную ко двору, непридворную аристократию, родовитую и достаточно высоко стоящую на социальной лестнице, но при дворе не бывавшую, средний круг и мелкопоместных, и эти группы были достаточно изолированы и мало смешивались между собою, всегда давая понять друг другу о разделяющей их границе. «Мы были ведь не Чумичкины какие-нибудь или Доримедонтовы, а Римские-Корсаковы, одного племени с Милославскими, из рода которых была первая супруга царя Алексея Михайловича», — хвасталась московская барыня Е. П. Янькова, урожденная Римская-Корсакова.

Особой прослойкой было мелкое чиновничество, которое получало дворянство по выслуге, но тоже составляло совсем отдельное общество, дружно презираемое всеми, кто претендовал хоть на какую-нибудь родовитость. В дворянском обиходе даже практиковалось деление на «барский» и «чиновничий» круги. Естественно, наличие или отсутствие семейных преданий, позволявших гордиться славными предками, разница в социальном положении и финансовом состоянии влияли и на образ жизни, и на карьерные перспективы, и в конечном счете на то, чему и как учили и воспитывали дворянских детей.

Принадлежность к тому или иному слою дворянства далеко не в первую очередь зависела от Табели о рангах. Даже очень высокое социальное положение и личная дружба императора не могли поднять человека на соответствующую ступень в глазах общества, если не дополнялись другими факторами. (Так, не сделались своими в среде аристократии ни А. А. Аракчеев, ни М. М. Сперанский, несмотря на их большую близость к императору Александру I.) При определении «истинного места» дворянина заслуги, конечно, учитывались, но отнюдь не играли главную роль. Зато очень важным считались происхождение («порода»), место службы, родственные связи, а главное — внешний лоск, то, что принято было называть «хорошим тоном»: бытовой уклад, образ жизни, знание французского языка и хороший выговор, манера себя держать, покрой платья, владение светским жаргоном, гигиенические привычки (чистое белье, ухоженные руки и т. п.). В то же время приобрести такой внешний лоск можно было лишь в соответствующем окружении, и ни одна, даже самая искусная, гувернантка не способна была превратить неотесанного деревенского барчука в маленького вельможу, если его родные и соседи не могли похвастаться утонченными манерами.

Дальше мы будем говорить в основном о средних и высших слоях дворянства, воспитание и образование которых в наибольшей степени выражали все особенности сложившейся в этом сословии воспитательной модели.

II. Детская половина дома и ее обитатели

На протяжении большей части XVIII и XIX веков дети в дворянской семье вовсе не играли главной роли. Скорее, их воспринимали как дополнение к миру взрослых и потому держали в строгости и даже несколько «в загоне».

Как вспоминал граф В. А. Соллогуб, «в то время любви к детям не пересаливали»; дети тогда «держались в подобострастии, чуть не крепостном праве, и чувствовали, что созданы для родителей, а не родители для них».

Действительно, детей в семьях рождалось много: на протяжении XVIII и первых десятилетий XIX века вовсе не редкостью были матери, произведшие на свет 10–15 и даже 20 младенцев. Очень высока была и детская смертность. Не только в рядовом дворянстве — даже в императорских семьях, которых лечили лучшие медики, далеко не все дети доживали до взрослого возраста. Из двенадцати детей, родившихся в двух браках у Петра I, дожили до сколько-нибудь зрелых лет, по сути, двое: царевич Алексей Петрович и Елизавета Петровна, а из одиннадцати детей Павла I, также женатого дважды, перешагнули двадцатилетний рубеж шестеро.

Дети умирали при появлении на свет, гибли от детских болезней, их косили эпидемии и несчастные случаи. В общем, если из пятнадцати рожденных выживало пятеро, родители считали это милостью судьбы.

И частые похороны младенцев воспринимались философски, с христианской покорностью: «Бог дал — Бог и взял»; «Один умер — другой народится». Конечно, родители, особенно матери, печалились какое-то время, но недолго — до следующей беременности.

К смерти ребенка не относились как к непоправимой трагедии, за исключением тех случаев, когда умирали все родившиеся дети. Вот это уже было серьезно, и в таких семьях каждого новорожденного изо всех сил старались «удержать» на этом свете: всячески холили и лелеяли, кутали и берегли, следили за каждым шагом и всяким признаком возможной болезни — лишь бы выжил, лишь бы с ним ничего не случилось. Но все же подобных случаев, то есть когда дети «не стояли», как тогда выражались, было не очень много, и преобладали многодетные семьи. У известного публициста и общественного деятеля Б. Н. Чичерина было семеро братьев и сестер с разницей в возрасте в 11 с половиной лет; у историка В. В. Пассека, приятеля А. И. Герцена, шестнадцать братьев и сестер; у общественной деятельницы и писательницы М. К. Цебриковой — одиннадцать братьев и сестер, причем старшему, когда она родилась, исполнилось уже 23 года; у князей Репниных из восьми родившихся детей четверо умерли в детстве; у Капнистов родилось пятнадцать, в живых осталось шестеро; у Полторацких было двадцать два ребенка. Известный поэт Я. П. Полонский вспоминал: «У бабушки моей было восемнадцать человек детей, но большая часть из них умерла от оспы». У самого Полонского было еще семеро братьев и сестер, из которых один умер маленьким. В семье декабриста И. И. Пущина, кроме самого Ивана Ивановича, было еще одиннадцать человек детей. Подобные примеры можно множить до бесконечности. Даже в конце XIX века, когда детская смертность в высших сословиях заметно снизилась, однодетная семья продолжала оставаться редкостью. Нормой было иметь от трех до пяти отпрысков, но нередко встречалось и более многочисленное потомство (как известно, у Льва Толстого было тринадцать детей).

В большинстве дворянских семей на недорослей смотрели в основном как на постоянный источник заботы, шума и причину дополнительных расходов. Родительские чувства проявляли сдержанно и спокойно, как приличествовало хорошо воспитанным людям. И в семейной иерархии, построенной по патриархальной модели, детям отводилось невысокое место: ниже всех взрослых членов семьи, домочадцев и даже привилегированной дворни — примерно на уровне большинства дворовых, шутов и приживалок.

Как и всякому другому члену семьи, ребенку выделяли собственное пространство — детскую «половину», которая располагалась либо в жилой части дома — к примеру, на антресолях, либо в отдельном флигеле. Размеры и обстановка детских комнат зависели от числа детей и от размеров дома и возможностей родителей.

Так, сын богатейшего магната графа Д. Н. Шереметева Сергей Дмитриевич, долго остававшийся к тому же единственным ребенком, жил в просторных и комфортабельных комнатах: «Помещение мое состояло из трех комнат, все окнами в сад. Спальная в два окна, гостиная в три, и комната Шарлотты Ивановны (гувернантки). Чтобы попасть ко мне, нужно было проходить через эту комнату. Рядом узкая передняя с дверью в сад, которая весной всегда выставлялась. Любил я очень ковер моей гостиной — зеленый с какими-то мелкими цветочками. В простенках между окнами стояли шкапчики со старинным серебром, взятым из кладовой (кубки, братины и прочее). В спальной перед зеркалом стояли часы Луи XVI с маятником, на котором был медальон Веджвуд, а на стене висел портрет деда Николая Петровича. В углу стоял киот, а между ним и печкою моя кровать. Комната делилась надвое ширмами, комодом и шкапом для детской одежды. Перед печкою экран, на котором вышита была собака. В гостиной стоял угловой диван, наподобие турецкого, занимавший весь угол и две стены комнаты. Над ними висели гравюры и несколько картин Орловского».

Источник

VI. «Держали нас строго»

Значительную часть описываемого времени в воспитании дворянских детей весьма активно применялись меры физического воздействия, то есть, попросту говоря, порка. В XVIII веке пороли практически всех детей; в начале XIX (нравы смягчились) — около 90 %; в конце века — все еще около 30 %.

В допетровское время необходимость телесных наказаний детей была аксиомой. В Писании («Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова» и «Притчи Соломоновы»), в трудах Иоанна Златоуста и многих других авторитетных авторов содержались на этот счет самые недвусмысленные рекомендации: «кто любит сына своего, тот пусть чаще наказует его, чтобы впоследствии утешаться им», «нагибай шею дитяти своего в юности и сокрушай ребра его, доколе дитя молодо, дабы, сделавшись упорно, оно не вышло из повиновения тебе»; «кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына своего, а кто его любит, тот с детства наказывает его»; «лелей дитя — и оно устрашит тебя, играй с ним — оно опечалит тебя; не давай ему воли в юности и не потворствуй неразумию его» и т. д.

В XVIII веке традиция продолжалась. В одном нравоучительном труде начала столетия говорилось: «Человек без наказательства, словесная сущи, скоту подобен и бывает паче скота горший». Симеон Полоцкий писал: «Розга буйство от сердец детских отгоняет». Иван Посошков, поучая своего сына, что человек должен быть добрым, скромным, честным, должен самым добросовестным образом исполнять свои обязанности, тоже не сомневался в необходимости воспитывать детей в строгости и наказании: «Кой человек в наказании возрастет, той всегда добрый человек будет».

Одним словом, воспитания без розги очень долго вообще не понимали.

Голоса протеста стали раздаваться лишь во второй половине XVIII века. В 1766 году известный деятель русского просвещения И. И. Бецкой писал, что «не должно бить детей почти никогда, а паче не следовать в жестоких наказаниях безрассудным и свирепым школьным учителям; не упоминая, что от сего приходят дети в посрамление и уныние, вселяются в них подлость и мысли рабские, приучаются они лгать, а иногда и к большим обращаются порокам. Всякие побои, кроме того, что чувствительны, по всем физическим правилам, без сомнения, вредны здоровью». И при Екатерине II пороть детей стали несколько меньше, зато при Николае I — вновь больше. Телесные наказания в его царствование были узаконены во всех учебных заведениях.

Пороли преимущественно маленьких детей (лет до десяти), причем как за проявления «злонравия» — проказы, упрямство, ослушание, дурные манеры и пр., так и для прояснения ума, укрепления памяти, для вразумления в науках и так далее. В XVIII веке встречались еще семьи, в которых по субботам пороли всех детей в семье (провинившихся — за проказы, а невинных — для профилактики).

Порол своих детей А. С. Пушкин. Его сестра О. С. Павлищева сообщала в письме: «Александр порет своего мальчишку, которому всего два года; Машу он тоже бьет, впрочем, он нежный отец». Порол и поэт князь П. А. Вяземский своего шкодливого сына за то, что тот кусался, царапал сестру и однажды замахнулся на гувернантку, которая брала его за ухо. Вытягивал своих детей розгой и добрейший В. А. Жуковский. Офицер Э. И. Стогов вспоминал: «Отец, кажется, с трех лет наказывал меня розгами, и не скажу, чтобы редко; я ужасно боялся отца, только ласка матери уменьшала мое горе».

Секли Т. П. Пассек; пороли — и сильно — и М. К. Цебрикову, по поводу чего она вспоминала: «Розги мы боялись, но не ради боли. Боль от сильных ушибов, царапин и ссадин, сдиравших не только кожу, но иногда мясо, мы умели сносить спартански, и после невольного крика, вырванного неожиданностью, мы умели подавлять и крик, и слезы, чтобы скрыть беду. Нравоучения и выговоры, тянувшие душу, были несноснее боли… Сечение за лень признавалось (нами) справедливым: не могли же старшие допустить, чтобы дети росли неучами, „мужиками“. Сечение же за упрямство считалось местью старших, и вызвать его значило выказать молодечество. Уступить, покориться, когда грозили розгами, значило струсить».

Жалели детей в таких случаях обычно только любящие няньки. Мемуарист В. В. Селиванов (XVIII век) рассказывал, что в семье его родительницы мать всегда находила, за что наказать детей, и почти каждый день приказывала няньке увести их в баню и высечь. «Та повиновалась приказанию барыни, брала розги, раздевала малюток, махала розгою, но била не по ним, а по полку или по чем попало, приговаривая шепотом: „Кричи громче! кричи громче!“ Дети кричали, мать в предбаннике стояла, слушала и уходила в дом совершенно удовлетворенная».

В воспоминаниях Т. П. Пассек рассказывается: «Провинившись в чем-нибудь, я пряталась к ней (няне Катерине Петровне) в комнату, залезала за шкаф или под ее кровать, на которую она садилась и стерегла меня. Когда отец или мать, найдя меня, вытаскивали из-под кровати, она вырывала меня из их рук, загораживала собой, растянувши свою широкую юбку между мной и ими, и поднимала с ними перебранку; выпроводивши их, выпускала меня из-за юбки и, продолжая ворчать, гладила по голове, приговаривая: „Нишкни, не выдам, нишкни, нещечко дам“, затем мы направлялись к сундуку с лакомствами, я набивала себе ими рот и руки и оставалась у Петровны до тех пор, пока гроза проходила». Отважное поведение «Петровны» объяснялось в данном случае тем, что она была кормилицей отца и пользовалась в доме неограниченным влиянием.

После 11–12 лет к порке прибегали редко — чаще продолжали использовать менее травмирующие наказания, известные, впрочем, и малым детям: сажали на стул, с которого нельзя было встать, доколе не позволят, ставили в угол или на колени, оставляли без сладкого, без обеда, без прогулки, устраняли от общей игры, лишали давно обещанной поездки или удовольствия, изгоняли из классной комнаты за безобразия во время урока и т. п. Некоторые воспитательницы прикалывали девочкам на грудь или спину бумажку, на которой крупными буквами указывали провинность: «лентяйка», «неряха» или цепляли к платью испорченное рукоделие или грязно написанный диктант.

Во многих случаях серьезнейшей дисциплинарной мерой была угроза пожаловаться отцу, которого дети обычно боялись, как огня.

Редко, но встречались и совсем поздние случаи родительского наказания. Красочный случай на эту тему описан в воспоминаниях Т. П. Пассек. Один из ее родственников, молодой офицер, имевший уже награды, приехав в отпуск к родителям, имел неосторожность ослушаться воли отца, несмотря на неоднократные его просьбы (дело было в начале XIX века). Отец наломал березовых веток и вызвал сына к себе: «Я много раз просил тебя беречь моих лошадей, но ты не счел нужным обратить на это внимания, ну, так я как отец считаю нужным научить тебя уважать слова родителей — снимай кресты и мундир».

«Изумленный сын, — пишет Пассек, — стал извиняться и просил объяснить странное требование. Когда же отец без объяснений повторил свое требование, он снял кресты и мундир; тогда старик сказал: „Пока на тебе жалованные царем кресты и мундир, я уважаю в тебе слугу царского, когда же ты их снял, то вижу только своего сына и нахожу долгом проучить розгами за неуважение к словам отца“. — „Помилуйте, батюшка, — завопил молодой человек, — ведь это ни на что не похоже — сечь как ребенка. Я виноват и прошу вас простить меня“. — „Ну, брат, — возразил старик, — если не считаешь долгом выполнить волю мою, ты мне не сын, я тебе не отец. Кто не чтит родителей, тот не будет чтить ни Бога, ни царя и не будет признавать никакого нравственного долга. Теперь как знаешь: или я тебя высеку, или мы навсегда чужие друг другу“.

Александр Иванович (сын) знал настойчивый нрав отца, туда-сюда повертелся, ни на что нейдет старик — разделся да и лег на пол. Рукой, дрожащей от волнения, — отец стегнул его веником и поднял — сын опустился перед ним на колени, по лицу старика катились слезы, он горячо обнял сына и благословил его».

Поощрения в дворянских семьях применялись несравненно реже наказаний. Иногда за успехи и благонравие следовала внеочередная порция сластей или дополнительная прогулка в экипаже. В семье Чайковских гувернантка придумала давать по воскресеньям наиболее успешным за неделю красный бант для ношения на груди… Но все же главной наградой для ребенка должны были служить похвалы и одобрение из уст отца и матери и само сознание хорошо выполненного долга.

Стерпится-слюбится

(история времена заката домостроя)

Зима в России длится долго, и солнечные дни настанут очень-очень нескоро. В тот зимний день с самого утра на небо наплыли тяжёлые облака, подул ветер. Но в купеческом доме Серебряковых было тепло. Из труб валил дым.
Тут на старый тополь, рядом с домом, села черная ворона, громко каркнула, затем поднялась и полетела по направлению к церкви.

– Батюшки светы! – всполошилась Вера Павловна, гувернантка Нади, на всякий случай перекрестилась и засобиралась в церковь. – Не к добру это! Самая верная примета, что в доме покойник будет! За что нас так карает Господь? И так в роду почти никого не осталось! Отец да дочка! Вот и вся семейка! Ох, грехи наши тяжкие!

«Вот накаркала мне ворона родительское благословление!» – шестнадцатилетняя Наденька в шубке, нарядном платке, стряхнула с сапожек снег и посмотрела вслед вороне и вошла в дом. На пороге она встретила свою старую гувернантку, та наскоро перекрестила разрумянившуюся с мороза девушку и пошла молиться богу. Надя Серебрякова была невысокой девушкой с миленьким личиком, с белокурыми волосами, заплетенными в косу, карими глазами.

Папа, Петр Федорович Серебряков – купец I гильдии, почетный гражданин города – был владельцем прекрасного дома на центральной улице. Родовой дом был велик, добротен, на фундаменте каменном, сложен из лиственницы. Но после эпидемии он опустел: даже печи не все топились: не для кого.
«Господи, прости меня грешную! И пошли папе чуточку христианского милосердия!» – Надо сказать, что и без всякой птицы папина реакция на успехи любимой и милостью Господа единственной дочери в гимназии, и в особенности замечания по прилежанию, не сулила для нерадивой гимназистки ничего хорошего.
Петр Федорович вел собственное дело по торговле обувью и кожевенными изделиями, доставшееся ему от родителей, принимал деятельное участие в благоустройстве родного города: выделял средства на содержание школы, больницы, торговых рядов и пожарной каланчи.

– Надя, небесный покровитель наш Тихон Задонский к образованию подходил со всею ответственностью. Нередко, тогда как его сверстники позволяли себе играть и шалить, он засиживался за учебниками. А вы что? Я предупреждал вас, что если ваши отметки и прилежание не улучшатся, возьму розги? – Напомнил папа. – Тихон меня на это благословит! Прошу вас в людскую!!
Когда папа сердился, он всегда обращался к дочери на «Вы»
– Да, папенька, – ответила Надя, понимая, что наказание неминуемо и спорить бесполезно.
Папа, Петр Федорович был полноват, страдал одышкой, но силой обладал такой, что мог гнуть подковы. Из семейных средств жертвовал крупные суммы на храм, за что неоднократно в благословение от Святейшего Синода получал грамоты, был награжден золотой медалью и иконой Тихона Задонского.

– Идите в людскую ждите меня, – скомандовал рассерженный мужчина, и потеребил бороду, что было наивысшим проявлением гнева. – Настало время объяснить вам, грешнице, что не для того я трачу кровно заработанные деньги на ваше обучение, чтобы вы могли лениться. Может быть, розги помогут изменить отношение к учебе! И еще, гувернантки и дворника нет, так, что если у вас хватит ума упрямиться, я позову Ивана, нашего приказчика!

Слов нет, хороша Наденька, да ленива! Губки алые, на щёчках нежный румянец стал пунцовым. Фигурка стройная, коса ниже пояса.
Молодого приказчика, рыжего Ивана Архипова – широкоплечего рослого парня усыпанного веснушками, что явно к ней неровно дышал, Наденька стеснялась: он уже несколько раз снился ей во сне, при этом на ней было подвенечное платье, а он безродный. Папа наверняка лучше партию подберет!

Надо сказать, что отец порол Надю не так уж часто, но когда Петру Федоровичу, уважаемому в городе человеку, приходило на ум взять ремень или розги, это всегда становилось мучительно болезненным и очень-очень стыдным.
Но протестовать она и не думала, принимая строгость отца как должное.
Комнатушка приказчика располагалась рядом с кухней и каморками дворника.
– Только не с приказчиком! – Внутренне содрогаясь, Надя вошла в людскую, затворила за собой дверь и сама отодвинула скамью, на которой спал дворник, от стены.

В прошлый раз, когда она этого не сделала, папа позвал приказчика, и пришлось вынести наказание в его присутствии.
Одета она была в гимназическое платье и передник. Все это предстояло снять.
Всегда Надя порку получала в таком виде, в каком по субботам моются в бане. Законной девичьей стыдливости отец не понимал. «Быть чистыми перед глазами Господа ничто не должно быть скрыто от него». Барышня встала перед образами на колени. Спас Нерукотворный и Тихон Задонский строго смотрели на нее. Знала Наденька хорошо, что вскорости будет дальше.
– Побьет не убьет! – Девушка храбрились, а в душу запала такая тоска, смешанная со страхом, что жить не хотелось.

«Была бы мама жива, она бы за меня заступилась! Но холера выкосила нашу семью! Кончаются Серебряковы! Осталась я, да папенька!» – Надя молилась на коленях перед образами, надеясь на милосердие и заступничество святых. Времени печальные воспоминания у нее не было. Ожидание порки было ужасным! Вскоре Надя услышала тяжелую поступь отца. Половицы скрипели, когда здоровенный мужчина шел по огромному купеческому дому.
Строго-настрого запрещал купец прислуге входить в людскую во время порки без разрешения и особой надобности. Но тут не утерпел приказчик, снял чирики и босиком пошел подслушать, что купец с дочерью делать будет. Уж очень в прошлый раз нагая дочка хозяина ему приглянулась.

Когда купец отворил дверь и затем закрыл ее за собой, Надя, трясясь телом и содрогаясь душой, встала с колен, вышла на середину и сделала папе реверанс. Мучительную и страшную минуту переживала она.
Он стоял перед дочерью, выпятив вперёд живот – своё главное достоинство. Наде суровый отец всегда казался значительно больше, когда собирался приступить к воспитанию.
Сердце Нади отчаянно забилось, когда она увидела длинные мокрые прутья в руках отца.
«Ремнем сегодня не обойдется!» – Поняла она. Длинные темно-красные прутья выглядели ужасно страшно в огромных папенькиных руках.

Надя знала, как искусен Петр Федорович в их применении. Воспитывал он единственную дочь по домострою.
– Раздевайся и ложись на скамью! – Купец улыбался крупными как у лошади с желтыми зубами.
«Вот и все!» – Надя поняла, что сейчас ни один святой не поможет в ее печальной участи.
С дрожью в коленях, Серебрякова сняла передник, взялись руками за подол платья, стащила его через голову, следом от чулок и нижних рубашек с панталончиками освободилась. И осталась, в как баньку собралась, сложила всю одежду на стул.
Изразцовая печь великолепно грела, но Наденьке, от предвкушения неминуемого наказания стало холодно. Перед поркой она всегда раздевалась перед отцом, но с каждым годом это становилось все тяжелее. Груди у шестнадцатилетней Нади большие, круглые, тело пышное, а вот зад, как считал Петр Федорович, маловат.

– Господи, пронеси, – обнаженная Надя перекрестилась, поцеловала нательный крестик, и легла на скамью. – Отврати гнев, папенькин!
В глазах стояли слезы.
– Жалко девицу, – думал приказчик, слегка приоткрывая дверь. Петли, смазанные салом, не скрипнули, зато теперь он мог не только слышать, но и видеть происходящее.
Приказчик, здоровый рыжий детина, уже три года служил у купца и заслужил его полное доверие усердной службой. Может и воровал, да ни разу не попался.
– Такая красавица выросла! Порода Серебряковых! – Рассуждал Иван. – Отец у неё взаправду лишку строгий. Не ровня я ей, ох не ровня, а то бы посватался!
– Все дети в семье небесного нашего покровителя Тихона Задонского воспитывались в любви к Богу, и эта любовь спасала семью от чрезмерной печали и скорби в трудные времена. – Купец привычно засучил рукава, выбрал первый прут и протянул дочери для поцелуя.

Та безропотно поцеловала прут, который вот-вот вопьется в ее тело.
Взор приказчика из-за приоткрытой двери сосредоточился на бледном, круглом заде, которому очень скоро предстояло поменять цвет. Купец стоял к нему спиной, а Наденьке было не до разглядывания того, что творится за приоткрытой дверью.
– Не жалей розги для дочери своей! – Петр Федорович изогнул прут и попробовал его в воздухе:
Несчастная гимназистка была в том состоянии, когда розга уже поднята над тобой, готовая упасть в любую секунду. Ан, не падает. Ждешь удара, а его все нет. И от этого томления так тяжко, что даже дышать тяжело.
– Руками возьмись за ножки скамьи! – Приказал папенька. – Ты знаешь, что будет в случае неподчинения.

Надя тотчас же послушалась, так как видеть приказчика с веревками ей совсем не хотелось.
Приказчик Иван, которому Петр Федорович Серебряков полностью доверял и полагался на его сметку не раз доказывал хозяину свою преданность, ждал начала жуткого домашнего спектакля.
– Моя вина – ваша, папенька, воля! – Девушка зажмурилась, чувствуя легкое постукивание прутом по заду.

Надя этого не видела, но чувствовала как боль, напоминавшая ожог раскаленной проволокой превращается в зуд.
Надя не раз и не два была порота, и прекрасно знала, чего ожидать от свидания с прутом, но никогда не была готова к жутким мучениям от оного.
Приказчик видел, что купец не торопился, но и пощады не давал. Вскоре тело несчастной вздрагивало от боли, слезы лились потоком.
Конечно, Наденька знала, что папа любит ее всем сердцем, и желает ей только хорошего, но сейчас это было слабым утешением.

Папа тяжело, с хрипотцой дышал, и прервал наказание только для того, чтобы вытереть пот большим клетчатым платком. Девушка, повернув голову, увидела, как покраснело папенькино лицо. Тут порка продолжилась: Прут снова рассек воздух и впился в нежное тело.
Несчастная металась, стонала, плакала, сучила ногами, но рук от ножек скамьи не отрывала, а приказчик подслушивал под дверью, не собираясь вмешаться.

– Господи, благослови! – Купец хлестнул, заметив скрюченные пальцы ног и побелевшие костяшки на руках Нади, отчаянно старавшейся перенести суровое наказание с достоинством дочери, почитающей руку отца.
Несчастной было больно. Боль нарастала с каждым ударом. Она была не в состоянии думать ни о чем, кроме этой боли, даже законный девичий стыд куда-то подевался.
– Юные бо люди более научаются от дел, нежели от слов и наказания. Потому сугубое горе отцам, которые не токмо не научают детей добра, но соблазнами своими подают повод ко всякому злу! Таковые отцы не телеса, но души христианские убивают! – Петр Федорович, цитируя святителя Тихона Задонского*, не будучи жестоким человеком, был уверен, что пороть надо достаточно сурово. Конечно не так, как каторжников в тюрьме, но чтобы было памятно и не хотелось повторения.

– Помоги, Господи! – Мужчина не торопился, затягивая болезненный сеанс, чтобы Надя не только полностью ощутила мучительную боль от справедливого сурового наказания, но вела себя на скамье с возможной учтивостью.
Он чувствовал, что кровь в его голове стала пульсировать, а перед глазами появились стеклистые червячки.
«Вызову лекаря, чтобы поставил мне пиявки! Решил купец, но порку закончу! Наденька не убегает со скамьи и не закрывается, значит, она почитает своего отца и его права на воспитание дочери!»

– Многие родители, имея слепую любовь к своим детям, жалеют их наказывать за проступок, но после, когда вырастут и неисправными будут, сами узнают свою погрешность в том, что детей своих не наказывали, пока те малыми были. – В четвертый раз купец с силой опустил прут, пробив Надю на стон.
«Боже, как она прекрасна!» – Приказчик, глядя на расправу, разгорячился, покраснел, изо рта потекли слюни. Он увидел, что кончик прута захлестнул на бедро, выбив крошечную капельку крови, но девушка удержалась в воспитательном положении.

Приказчик понял, что на этот раз гимназистке не повезло. Папа решил выполнить воспитательную дюжину. Он еще шесть раз хлестнул прутом. Приказчик, наблюдая за наказанием, понял, что очень хочет совершить с дочерью хозяина плотский грех. Надя, дергалась, отчаянно вихляла задницей, которая стала полосатой, из последних сил вылеживая на скамье, как положено. Девушка в этот момент казалось ему самой прекрасной на свете и самой желанной мужской добычей. Наконец, сильнейшая в жизни Нади порка закончилась.

– Прощена перед лицом отца! – Бородатый купец покраснел, и глаза налились кровью. – А теперь попроси прощения перед Богом! Можешь встать и помолиться! Глаза у Нади были мутные, блуждали, слезы текли ручьем. Она, снова преклоняя колени и выслушала обычную нотацию:
– Это – для твоего собственного блага! И предупреждение перед лицом Господа Бога нашего, что в следующий раз будет хуже!
И тут папа захрипел, посинел и мешком упал на пол.
– На помощь! – Закричала Надя, забыв, что она голая.

Несмотря на двадцатилетний возраст и добродушный вид, в нужный момент приказчик Иван действовал решительно и целеустремлённо.
– Кондратий хватил! Все! Отжил свое Петр Федорович! – Приказчик как-то слишком быстро появился в людской.
Осмотрев тело, он понял, что помогать бесполезно. Теперь Наденька оказалась в его полной власти! Он окинул ее жадным сально-масляным взглядом, медленно осмотрел нагую хозяйскую сироту от макушки и до кончиков пальцев.
– Господи, как сказочно ты хороша!

Несчастная Надя буквально заледенела под алчным взглядом хищника, даже перекреститься не было сил. Пытаясь прикрыть нагое тело, она попыталась отойти к двери, но приказчик одной рукой схватил девушку за запястье. Другой рукой коснулся ее лица. Она отпрянула.
– Твой папа сейчас отвечает за свои грехи перед богом! Не согрешишь – не покаешься! Не покаешься – не спасешься! – Он оскалился в похотливой ухмылке, и тут же завалил несчастную девушку на пол.

Теперь Надя была полностью беззащитна: кухарка ушла на рынок, гувернантка с дворником в церкви, и в доме кроме них больше никого не было.
«Накаркала ворона беду! – Подумала девушка. – Не отмолили!»
– Нет! Не надо! – Кричала Надя, вздрагивая под грузным телом приказчика.
Он же, не замечая ничего, рывком хищника, раздвинул ей ноги.
– Папа! Папенька! – Несчастной показалось, что в нее воткнули кол. На секунду она замерла. Боль между ног пронзила с такой силой, что она потеряла дар речи.
– Пусти! – В следующую секунду она уперлась руками в его грудь, безуспешно пытаясь скинуть приказчика с себя. Потом стала царапать его и скулить.
– Не дергайся! – Он врезал ей увесистую пощечину и с силой надавил. Наденька охнула, закрыла глаза и откинула голову в сторону.

«Бесчестье на всю жизнь! Вот так, на полу, как свинку в хлеву!» – Она зажмурилась, стиснула зубы, и больше не сопротивлялась.
Ей показалось, что на его лице не было ничего кроме звериного оскала и ледяных колючих глаз, которые были широко открыты.
Вскоре все было кончено. И даже сейчас, когда приказчик получил тело, когда смог сломить сопротивление Нади, ее душа так и не подчинилась ему. Обесчещенная девушка горько плакала.

Довольный приказчик говорил:
– Надя, у тебя есть два пути. Первый: вызвать полицию. Меня сошлют на каторгу, а ты будешь на век опозорена. В лучшем случает – монастырь грехи замаливать, раздашь, как Тихон Задонский свое имущество, а монахи твое наследство поделят! Второй: выходи за меня замуж! Я буду тебе хорошим мужем и отцом нашим детям!
Приказчик взял ее за косу, откинул ее голову и посмотрел ей в глаза. Надя перестала плакать: слезы просто кончились. Несколько минут она лежала, не двигаясь, а потом села на полу.
На дубовом паркете растеклось пятно крови.

– И ты предлагаешь это над неостывшим телом папеньки? – Она посмотрела на него красными от слёз глазами.
– Да, говорю! Я люблю вас! Этим я могу искупить свой грех!
Взгляды их встретились. На лице Ивана сияла самодовольная улыбка, которую он и не думал скрывать, а на лице Наденьки тоска-печаль.
– Памятью твоего отца клянусь, что ты будешь счастлива – все сделаю – выкую и вылеплю – создам нам чудную жизнь.

– Пойду, коль Бог простит, а Тихон Задонский благословит! – Наденька сняла с божницы икону Тихона Задонского, перекрестила вставшего на колени приказчика.
У Нади с приказчиком получилось как в той поговорке: стерпится-слюбится!
После похорон свадьбу сыграли тихо в родовом селе приказчика.
Священник не хотел венчать так быстро после похорон Петра Федоровича, но золотые десятирублевки сделали свое дело. Уже который раз Надя думала, что выходит замуж в грехе, но Господь простит и всё будет очень хорошо, должно быть!

На благословение жених и невеста трижды осенили себя крестным знамением и приняли от священника свечи.
Великолепно, басом пел дьяк, успевший принять стаканчик рома из запасов Петра Федоровича…
Сельская церковь была полна народа разного, а тут такое событие – венчание! Невеста – красавица писанная, юная!
В углах возгласы:

– Не могла себе купца найти! Время-то наступило какое, славное!
На лице Ивана одухотворение и явная сосредоточенность – знает кот, чье мясо съел!
Необыкновенный подъём душевных сил слезу давил у греховодника, но появилось в душе новоявленного купца и мужа что светлое, небесное. Священник благословил общую чашу, и молодые троекратно вкусили из неё разбавленное водой вино.
– Священный покров и венцы возлагаются на головы Ивана и Надежды! – Отец Александр соединил их руки и троекратно обвел вокруг аналоя, ибо супружество должно быть вечным шествием рука об руку.

«Вот теперь не только тело, но и душа Наденьки принадлежит мне! А я принадлежу ей! Перед Богом и людьми!»
Первого своего ребенка Надя назвала именем папеньки.
Брак, не смотря на греховное начало, оказался долгим, счастливым, и плодовитым.
Иван смог приумножить состояние купца, обеспечить дочерей приданным и сыновей паем в торговом деле. Воспитывал он их, как положено, по домострою.
В няни, в горничных Надя брала девушек из бедных семей, которых держала в строгости, старалась дать хоть небольшое образование, подыскивала для них женихов и обеспечивала приданым.

«Стерпится-слюбится!» – говорила Наденька детям, устраивая их браки по расчету.
Предание о том, как Наденька вышла замуж, хранится в семье потомков купцов, вместе с иконой Тихона Задонского, немногими документами и реликвиями, которые удалось сохранить в годы лихолетья. В смутное время революции семья потеряла все, нажитое поколениями предков.

Источник

Как пороли детей по субботам

Как пороли детей по субботам

Как пороли детей по субботам

VI. «Держали нас строго»

Читайте также

Держали щит

Глава 8. Мы держали в руках то, чего мир еще не видел

Глава 3. О «злокозненных жидах», «светлых» русских аристократах и о том, почему гитлеровцы нас за недочеловеков держали.

ГЛАВА XVIII Как опасно в республиках наказывать слишком строго за преступление оскорбления величества

«ТРЕБОВАНИЯ ЗАКОНА ДОЛЖНЫ СТРОГО СОБЛЮДАТЬСЯ» Генеральный прокурор Союза ССР РОМАН АНДРЕЕВИЧ РУДЕНКО

НА СЕВЕР, СТРОГО НА СЕВЕР…

Глава 1. Конституция СССР и развал страны строго по закону

СТРОГО СЕКРЕТНО. Членам Пол. Бюро

Община рыцарей Храма имела строго иерархическое устройство

Глава 2 «Строго централизованный аппарат»: Наркомвоен после эвакуации в Москву

Стерпится-слюбится