Дерево на крыше
Повести и рассказы Виктории Токаревой узнаешь по первым строчкам: лаконично, точно обозначены характеры героев и суть их жизненной истории. И читатель тут же становится ее соучастником, погружается в самую суть, переживает. Однако ее автобиографическая повесть «Дерево на крыше» стала сенсацией, поскольку довольно откровенно рассказывает об одном из самых ярких периодов жизни и творчества писательницы. Книга уже заняла лидирующие позиции по продажам, причем не только в минских книжных магазинах, но и в интернет–торговле. В чем секрет Токаревой, когда полки просто ломятся от разного рода исповедей с разной степенью откровенности? Об этом разговор с писательницей.
— Как складывается обычный день Токаревой?
— Я встаю не рано, в 10 утра, иду в свой лес, гуляю. Работаю 3 часа. Пишу от руки, потом печатаю на машинке.
— На компьютере не удобнее?!
— Компьютер у меня стоит, закрытый наволочкой. Мне не нравится эта техника. Объясняю: когда я работаю, мои каналы открыты. Я ловлю космическую информацию, она стекает по каналам на кончик пера. А когда я сижу за компьютером, то между мною и космосом находится железяка, стоит заслон. В этом году я написала книгу «Но вдруг». Ближе к новому году отдам в издательство. Наверное, она выйдет в начале 2011 года. Эта повесть о том, что человек жил–жил, но вдруг что–то случилось. Так всегда происходит: вдруг что–то случается, плохое или хорошее.
— Сейчас мало добрых и мудрых фильмов. Как вы думаете, почему?
— Почему ваша повесть называется «Дерево на крыше»?
— Когда дерево стоит на крыше, то у него очень маленький плодородный слой, а оно все–таки растет и цветет. Это относится к женским характерам этой повести и к женщинам вообще.
— На мой взгляд, эта повесть стоит особняком в вашем творчестве. Она очень автобиографична.
— Я не буду этого отрицать. А что, меня ругают за такую откровенность?
— Нет, скорее удивляются степени откровенности.
— Я старалась быть деликатной, уходила от острых углов. Я всех очень пощадила. С прототипом главного героя этой повести мы общались 15 лет (речь идет о режиссере Георгии Данелия. — Ред.). И это были насыщенные годы общения с гениальным человеком. Мы много работали вместе и написали много: «Джентльмены удачи», «Мимино», «Шляпа», «Шла собака по роялю», «Совсем пропащий». Нам было интересно придумывать и проговаривать истории.
— А сам Георгий Николаевич читал эту повесть?
— Понравилось. А что ему могло не понравиться?!
— А чем были для него эти 15 лет?
— 15 лет непрерывного труда. Пушкин написал: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал». Его герои не были гении и злодеи. Его герои — переводчик Бузыкин, водопроводчик Афоня, доктор Бенджамен. Он их всех любил. Во всяком случае, сочувствовал. И в этом сила его таланта.
— А какова ваша роль в этом?
— Отвечу его словами. Он сказал: «В моей жизни было два потрясения. Я сам. И потому я создал фильм «Не горюй». Второе потрясение — это ты. И я создал фильм «Осенний марафон». И выше этого я никогда не поднимусь».
— А если бы роман героев повести закончился женитьбой?
— Один талант поглотил бы другой. Более сильный поглотил бы более слабого. Как это бывает с издательствами: крупные поглощают мелкие. Так что сценаристка Лена превратилась бы в его блокнот. Записывала бы его мысли и идеи. А от ее творчества остались бы рожки да ножки и воспоминания о том, как я интересно начинала. Лично я считаю, мой лозунг: «Никаких жертв!» Все жертвы в результате приводят к разочарованиям и упрекам.
— А что вы скажете о Вере, жене вашего героя? Прототипом этой героини была всем известная актриса.
— Вера была старше меня на 17 лет. Мне казалось, что это много. И сейчас кажется, много. Она старше героя на 10 лет. И именно в этом была ее трагедия. Они не совпали во времени. Женщина не должна быть старше мужчины. Иначе она постоянно без вины виноватая. Вот и бедная Вера.
— Чем глобально мужчина отличается от женщины?
— Женщина продолжает род. Поэтому для нее главное — это любовь. Любовь — это приманка с целью продолжить человеческий род. И поэтому женщина должна обязательно быть красивой и все заслонять собой.
— У вас удивительная семья. Поделитесь секретом долгой супружеской жизни.
— Очень простое объяснение. Мой муж очень любит нашу дочь. А она очень любит его. А что касается меня, то я всегда считала, что детей должен растить родной папа, а не чужой дядя. У ребенка должна быть полная семья, тогда он вырастет счастливым человеком.
Фото ИТАР-ТАСС.
Людмила ПРИВИЗЕНЦЕВА.
Дерево на крыше прототипы
© Токарева В. С., 2007, 2009
© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2016
Ее назвали Матрена, но с таким именем как проживешь? Вокруг сплошные Искры, Клары, Вилены и Сталины… В паспорте оставили как есть – Матрена, а между собой стали звать Вера. Коротко и ясно. И вполне революционно.
Вера родилась в Калужской области, через три года после революции. Что творилось сразу после переворота, она не помнила. Весь этот мрак лег на плечи ее родителей.
Когда Вера выросла, стало ясно, что девка красивая и ее путь – в артистки. Все красавицы хотели быть артистками, показать свою красоту, поразить всех, а особенно кого-то одного. Выйти за него замуж, нарожать детей и жить в любви и всенародной славе. Кто же этого не хочет…
Вера собрала узелок (чемодана у нее не было) и отправилась в город Ленинград. Из их деревни все уезжали именно в Ленинград – на заработки, на учебу и даже на воровство. Как будто, кроме Ленинграда, не было других точек на Земле.
Перед отъездом мать сказала Вере: «Запомни, ты интересная, к тебе будут приставать женатые мужчины. Если узнаешь, что женатый, – не связывайся. Скажи: “Не… Иди домой к своей жёнке…”»
Наивное пожелание. Все сто́ящие были как раз женаты. К тому же любовь не спрашивает – женатый или холостой… Но Вера, как ни странно, запомнила материнский наказ. И следовала ему всю жизнь.
Вера стала поступать в Ленинградскую театральную студию. Ее приняли не столько за талант, сколько за типаж. Русская, русоволосая, голубоглазая, тонкая, как молодая березка. Сама Россия.
Среди поступающих преобладали черноволосые и огнеглазые, южные. Революция отменила черту оседлости, и из местечек хлынула талантливая еврейская молодежь. Это оказалось весьма полезно для культуры. Как говорят в Китае: «Пусть растут все цветы» – и южные, и северные.
Вера получила место в общежитии.
Жила впроголодь. Но тогда все так жили. Если есть картошка, мука и вода – не о чем беспокоиться.
На танцы ходили в общежитие политехнического института.
Веру приглашал высокий парень в толстых очках. Очки как бинокли.
Парень – его звали Александр – был коренной ленинградец, проживал в доме специалистов, так назывались дома, построенные для красной профессуры. Он приходил в общежитие только на танцы, а если точнее – только из-за Веры. Он прижимал ее к себе, и Вера слышала, как гулко стучит его сердце. И не только сердце. Конец его туловища становился жестким и тяжелым, как локомотив. Александр упирался локомотивом в ее живот. Буквально наезжал.
Вера поднимала на юношу укоризненный взгляд. А что он мог поделать? Его тело ему не подчинялось. У тела свои законы.
После танцев Александр шел провожать Веру до общежития. Ему надо было куда-то девать накопившуюся страсть, и он нес Веру на руках вверх по лестнице. Подхватывал ее под коленки и поперек спины и волок на четвертый этаж. Вера хохотала и становилась еще тяжелей.
Все это начинало быть непосильным для Александра. И он женился.
Вера переехала жить в дом специалистов, в профессорскую семью ее мужа.
Родители – приятные люди, хотя и не приспособленные к каждодневной жизни. Им бы только книжки читать. Пожизненные отличники.
Вера квасила капусту, пекла картофельные оладьи и жарила корюшку.
Кошки высаживались под окнами и смотрели вверх. Корюшка пахла свежим огурцом. Запах будоражил всю округу. Кошки нервничали.
Вера все успевала. Вокруг нее все были счастливы, каждый по-своему. Папаша-профессор никогда не ел так вкусно. Александр больше не задерживал свой локомотив на запасных путях, и он мчался вокруг земного шара, издавая победные гудки. Мать-профессорша слегка страдала оттого, что ее сын женился на деревенской, на простой. Но что же делать… Революция перемешала все слои и сословия.
К тому же Вера была хоть и простая, да не очень. Актриса все-таки… Чехов, Горький…
Вере исполнился двадцать один год.
День рождения встречали весело и шумно, засиделись до трех часов ночи. А в четыре – началась война с Германией.
Никто не представлял себе размеров и тяжести этой войны. Думали: месяц, два… Ровно столько, сколько уйдет на то, чтобы победить врага на его территории. Броня крепка, и танки наши быстры…
Никто не знал и даже не представлял себе, что такое блокада.
Ленинград называли город-герой. А это был город-мученик.
Люди хотели есть и сходили с ума.
Родители Александра перестали выходить на улицу. Боялись упасть и не встать. В городе расцвел каннибализм. Ели человечину. Говорили, что мясо вкусное, похожее на свинину.
Александр был освобожден от службы в армии из-за близорукости. Отец выхлопотал ему бронь. Но лучше бы он ушел на фронт. Там кормили.
Александр был молодой, высокий. Его организм не выдерживал голода. Он стал отбирать у Веры ее 125 блокадных грамм. Но этот кусочек хлеба не спасал. Казалось, наоборот, он только разжигал страстное желание есть.
Александр с ужасом смотрел на мертвых родителей, на их желтые заострившиеся носы.
Он знал, где Вера хранит свои карточки: в ящике комода, под бельем.
Выдвинул ящик, достал полоску карточек и завел руку за спину. Как ребенок.
Вера устремилась к этой руке, чтобы отобрать, успеть. Полоска карточек – это и была жизнь. Целая жизнь целого человека.
Но Александр оказался сильнее. Он схватил Веру одной рукой под коленки, другой – поперек спины и понес ее к окну, чтобы выбросить с пятого этажа.
По дороге он передумал и свернул к двери. Решил выкинуть за дверь.
Он вышел на лестничную площадку, стряхнул Веру с рук и вернулся в квартиру. Запер дверь на засов.
Вера не могла сопротивляться. У нее не было сил.
Вера не обижалась на Александра. Она его понимала. Голод сильнее человека.
У Веры была способность: влезать в чужую шкуру. А понять – значит простить.
Вера спустилась вниз по лестнице. Вышла во двор. Села на лавочку.
Стоял красивый морозный день.
Вера обернула лицо к солнцу и прищурила глаза. В этом прищуре дрожали круги. И вдруг возникло лицо – скуластое, смуглое, обтянутое кожей. Это был немолодой солдат в ватной шапке-ушанке. Он молча смотрел на Веру, потом сказал:
– Есть будешь мало, но не умрешь. И все у тебя будет. Надо потерпеть.
Он повернулся и пошел. На его спине примостилась котомка, похожая на собаку. Вера смотрела ему в спину. Откуда он взялся? Куда пошел?
Вера сидела на лавочке и не понимала: что делать, куда податься?
Поднялась и пошла в церковь. Церковь оказалась открыта. Лики святых бесстрастно глядели со стен. Один из них, Иоанн Богослов, смотрел не вообще, а конкретно на Веру. Вера отошла вправо. Иоанн последовал за ней глазами. Вера прошла несколько метров влево. Иоанн направил взгляд влево. Следил неотступно. Лик был смуглый, краска потемнела от времени. Иоанн Богослов мучительно кого-то напоминал. Вера напряглась и сообразила: мужичка с котомкой, вот кого… На иконе он был без шапки, что само собой разумелось. Все-таки святой…
Вере стало ясно, что к ней приходил Иоанн Богослов. Он явился в минуту роковую, чтобы вдохнуть силы. Поддержать.
Но почему именно Иоанн? У Веры была маленькая икона Николая Угодника, которая досталась ей от матери. Логичнее, если бы явился Николай. Но идет война. Умирающих – тысячи. Ко всем не успеть. Вере явился тот, кто посвободнее. Да и какая разница… Святой он и есть святой.
Дерево на крыше (сборник)
Те, кто искали эту книгу – читают
Эта и ещё 2 книги за 299 ₽
Искренняя, трогательная история женщины с говорящим именем Вера.
Провинциальная девчонка, сумевшая «пробиться в артистки», испытала и ужас блокады, и голодное безумие, и жертвенную страсть, и славу.
А потом потеряла все…
Где взять силы, чтобы продолжать жить, когда судьба обрушивает на тебя беду за бедой?
Где взять силы, чтобы продолжать любить, когда мужчины предают и лгут, изменяют и охладевают?
Где взять надежду, когда кажется, что худшее уже случилось?
Можно опустить руки и впасть в глухое отчаяние.
Можно надеяться на чудо.
А можно просто терпеть. Быть сильной. Сохранить в себе и веру, и нежность, и доброту, и милосердие…
Отзывы 5
Книга оказалась не для меня
Я никогда не читала Токареву – просто не попадались мне ее книги. Этот сборник – первый. И по всей видимости, последний. Меня остановил язык. Прочтя первый рассказ, я пролистала сборник, читая абзацы наугад, чтобы понять – был ли язык изложения в первом рассказе такой специально – или вся книга написана так. Оказалось – вся книга. Дальше я читать не стала. Я чувствительна к тому как тот или инлй писатель излагает мысли. Поэтому Токарева – не для меня, язык слишком. рубленный что ли. Слишком короткие фразы, нет плавности изложения. Конечно, как любая рецензия на книги, моя – бесполезна для следующего потенциального читателя. Это все равно, что оценивать вкус блюда – у каждого ощущения индивидуальны, нет абсолютного критерия оценки. Мне не понравилось, другому эта книга может оказаться лучшей в жизни. Читайте сами!
Искренняя, трогательная история женщины с говорящим именем Вера.
Провинциальная девчонка, сумевшая «пробиться в артистки», испытала и ужас блокады, и голодное безумие, и жертвенную страсть, и славу.
А потом потеряла все…
Где взять силы, чтобы продолжать жить, когда судьба обрушивает на тебя беду за бедой?
Где взять силы, чтобы продолжать любить, когда мужчины предают и лгут, изменяют и охладевают?
Где взять надежду, когда кажется, что худшее уже случилось?
Можно опустить руки и впасть в глухое отчаяние.
Можно надеяться на чудо.
А можно просто терпеть. Быть сильной. Сохранить в себе и веру, и нежность, и доброту, и милосердие…
Ее назвали Матрена, но с таким именем как проживешь? Вокруг сплошные Искры, Клары, Вилены и Сталины… В паспорте оставили как есть — Матрена, а между собой стали звать Вера. Коротко и ясно. И вполне революционно.
Вера родилась в Калужской области, через три года после революции. Что творилось сразу после переворота, она не помнила. Весь этот мрак лег на плечи ее родителей.
Когда Вера выросла, стало ясно, что девка красивая и ее путь — в артистки. Все красавицы хотели быть артистками, показать свою красоту, поразить всех, а особенно кого-то одного. Выйти за него замуж, нарожать детей и жить в любви и всенародной славе. Кто же этого не хочет…
Вера собрала узелок (чемодана у нее не было) и отправилась в город Ленинград. Из их деревни все уезжали именно в Ленинград — на заработки, на учебу и даже на воровство. Как будто, кроме Ленинграда, не было других точек на земле.
Перед отъездом мать сказала Вере: «Запомни, ты интересная, к тебе будут приставать женатые мужчины. Если узнаешь, что женатый, — не связывайся. Скажи: „Не… Иди домой к своей жёнке…“».
Наивное пожелание. Все стоящие были как раз женаты. К тому же любовь не спрашивает — женатый или холостой… Но Вера, как ни странно, запомнила материнский наказ. И следовала ему всю жизнь.
Вера стала поступать в Ленинградскую театральную студию. Ее приняли не столько за талант, сколько за типаж. Русская, русоволосая, голубоглазая, тонкая, как молодая березка. Сама Россия.
Среди поступающих преобладали черноволосые и огнеглазые, южные. Революция отменила черту оседлости, и из местечек хлынула талантливая еврейская молодежь. Это оказалось весьма полезно для культуры. Как говорят в Китае: «Пусть растут все цветы» — и южные, и северные.
Вера получила место в общежитии.
Жила впроголодь. Но тогда все так жили. Если есть картошка, мука и вода — не о чем беспокоиться.
На танцы ходили в общежитие политехнического института.
Веру приглашал высокий парень в толстых очках. Очки как бинокли.
Парень — его звали Александр — был коренной ленинградец, проживал в доме специалистов, так назывались дома, построенные для красной профессуры. Он приходил в общежитие только на танцы, а если точнее — только из-за Веры. Он прижимал ее к себе, и Вера слышала, как гулко стучит его сердце. И не только сердце. Конец его туловища становился жестким и тяжелым, как локомотив. Александр упирался локомотивом в ее живот. Буквально наезжал.
Вера поднимала на юношу укоризненный взгляд. А что он мог поделать? Его тело ему не подчинялось. У тела свои законы.
После танцев Александр шел провожать Веру до общежития. Ему надо было куда-то девать накопившуюся страсть, и он нес Веру на руках вверх по лестнице. Подхватывал ее под коленки и поперек спины и волок на четвертый этаж. Вера хохотала и становилась еще тяжелей.
Все это становилось непосильным для Александра. И он женился.
Вера переехала жить в дом специалистов, в профессорскую семью ее мужа.
Родители — приятные люди, хотя и не приспособленные к каждодневной жизни. Им бы только книжки читать. Пожизненные отличники.
Вера квасила капусту, пекла картофельные оладьи и жарила корюшку.
Кошки высаживались под окнами и смотрели вверх. Корюшка пахла свежим огурцом. Запах будоражил всю округу. Кошки нервничали.
Вера все успевала. Вокруг нее все были счастливы, каждый по-своему. Папаша-профессор никогда не ел так вкусно. Александр больше не задерживал свой локомотив на запасных путях, и он мчался вокруг земного шара, издавая победные гудки. Мать-профессорша слегка страдала оттого, что ее сын женился на деревенской, на простой. Но что же делать… Революция перемешала все слои и сословия.
К тому же Вера была хоть и простая, да не очень. Актриса все-таки… Чехов, Горький…
Вере исполнилось двадцать один год.
День рождения встречали весело и шумно, засиделись до трех часов ночи. А в четыре — началась война с Германией.
Никто не представлял себе размеров и тяжести этой войны. Думали: месяц, два… Ровно столько, сколько уйдет на то, чтобы победить врага на его территории. Броня крепка, и танки наши быстры…
Никто не знал и даже не представлял себе, что такое блокада.
Ленинград называли город-герой. А это был город-мученик.
Люди хотели есть и сходили с ума.
Родители Александра перестали выходить на улицу. Боялись упасть и не встать. В городе расцвел каннибализм. Ели человечину. Говорили, что мясо вкусное, похожее на свинину.
Александр был освобожден от службы в армии из-за близорукости. Отец выхлопотал ему бронь. Но лучше бы он ушел на фронт. Там кормили.
Александр был молодой, высокий. Его организм не выдерживал голода. Он стал отбирать у Веры ее 125 блокадных грамм. Но этот кусочек хлеба не спасал. Казалось, наоборот, он только разжигал страстное желание есть.
Александр с ужасом смотрел на мертвых родителей, на их желтые заострившиеся носы.
Он знал, где Вера хранит свои карточки: в ящике комода, под бельем.
Выдвинул ящик, достал полоску карточек и завел руку за спину. Как ребенок.
Вера устремилась к этой руке, чтобы отобрать, успеть. Полоска карточек — это и была жизнь. Целая жизнь целого человека.
Но Александр оказался сильнее. Он схватил Веру одной рукой под коленки, другой — поперек спины и понес ее к окну, чтобы выбросить с пятого этажа.
По дороге он передумал и свернул к двери. Решил выкинуть за дверь.
Он вышел на лестничную площадку, стряхнул Веру с рук и вернулся в квартиру. Запер дверь на засов.
Вера не могла сопротивляться. У нее не было сил.
Вера не обижалась на Александра. Она его понимала. Голод сильнее человека.
У Веры была способность: влезать в чужую шкуру. А понять — значит простить.
Вера спустилась вниз по лестнице. Вышла во двор. Села на лавочку.
Стоял красивый морозный день.
Вера обернула лицо к солнцу и прищурила глаза. В этом прищуре дрожали круги. И вдруг возникло лицо — скуластое, смуглое, обтянутое кожей. Это был немолодой солдат в ватной шапке-ушанке. Он молча смотрел на Веру, потом сказал:
Дерево на крыше прототипы
Ее назвали Матрена, но с таким именем как проживешь? Вокруг сплошные Искры, Клары, Вилены и Сталины… В паспорте оставили как есть – Матрена, а между собой стали звать Вера. Коротко и ясно. И вполне революционно.
Вера родилась в Калужской области, через три года после революции. Что творилось сразу после переворота, она не помнила. Весь этот мрак лег на плечи ее родителей.
Когда Вера выросла, стало ясно, что девка красивая и ее путь – в артистки. Все красавицы хотели быть артистками, показать свою красоту, поразить всех, а особенно кого-то одного. Выйти за него замуж, нарожать детей и жить в любви и всенародной славе. Кто же этого не хочет…
Вера собрала узелок (чемодана у нее не было) и отправилась в город Ленинград. Из их деревни все уезжали именно в Ленинград – на заработки, на учебу и даже на воровство. Как будто, кроме Ленинграда, не было других точек на земле.
Перед отъездом мать сказала Вере: «Запомни, ты интересная, к тебе будут приставать женатые мужчины. Если узнаешь, что женатый, – не связывайся. Скажи: „Не… Иди домой к своей жёнке…“»
Наивное пожелание. Все стоящие были как раз женаты. К тому же любовь не спрашивает – женатый или холостой… Но Вера, как ни странно, запомнила материн–ский наказ. И следовала ему всю жизнь.
Вера стала поступать в Ленинградскую театральную студию. Ее приняли не столько за талант, сколько за типаж. Русская, русоволосая, голубоглазая, тонкая, как молодая березка. Сама Россия.
Среди поступающих преобладали черноволосые и огнеглазые, южные. Революция отменила черту оседлости, и из местечек хлынула талантливая еврейская молодежь. Это оказалось весьма полезно для культуры. Как говорят в Китае: «Пусть растут все цветы» – и южные, и северные.
Вера получила место в общежитии.
Жила впроголодь. Но тогда все так жили. Если есть картошка, мука и вода – не о чем беспокоиться.
На танцы ходили в общежитие политехнического института.
Веру приглашал высокий парень в толстых очках. Очки как бинокли.
Парень – его звали Александр – был коренной ленинградец, проживал в доме специалистов, так назывались дома, построенные для красной профессуры. Он приходил в общежитие только на танцы, а если точнее – только из-за Веры. Он прижимал ее к себе, и Вера слышала, как гулко стучит его сердце. И не только сердце. Конец его туловища становился жестким и тяжелым, как локомотив. Александр упирался локомотивом в ее живот. Буквально наезжал.
Вера поднимала на юношу укоризненный взгляд. А что он мог поделать? Его тело ему не подчинялось. У тела свои законы.
После танцев Александр шел провожать Веру до общежития. Ему надо было куда-то девать накопившуюся страсть, и он нес Веру на руках вверх по лестнице. Подхватывал ее под коленки и поперек спины и волок на четвертый этаж. Вера хохотала и становилась еще тяжелей.
Все это становилось непосильным для Александра. И он женился.
Вера переехала жить в дом специалистов, в профессорскую семью ее мужа.
Родители – приятные люди, хотя и не приспособленные к каждодневной жизни. Им бы только книжки читать. Пожизненные отличники.
Вера квасила капусту, пекла картофельные оладьи и жарила корюшку.
Кошки высаживались под окнами и смотрели вверх. Корюшка пахла свежим огурцом. Запах будоражил всю округу. Кошки нервничали.
Вера все успевала. Вокруг нее все были счастливы, каждый по-своему. Папаша-профессор никогда не ел так вкусно. Александр больше не задерживал свой локомотив на запасных путях, и он мчался вокруг земного шара, издавая победные гудки. Мать-профессорша слегка страдала оттого, что ее сын женился на деревенской, на простой. Но что же делать… Революция перемешала все слои и сословия.
К тому же Вера была хоть и простая, да не очень. Актриса все-таки… Чехов, Горький…
Вере исполнилось двадцать один год.
День рождения встречали весело и шумно, засиделись до трех часов ночи. А в четыре – началась война с Германией.
Никто не представлял себе размеров и тяжести этой войны. Думали: месяц, два… Ровно столько, сколько уйдет на то, чтобы победить врага на его территории. Броня крепка, и танки наши быстры…
Никто не знал и даже не представлял себе, что такое блокада.
Ленинград называли город-герой. А это был город-мученик.
Люди хотели есть и сходили с ума.
Родители Александра перестали выходить на улицу. Боялись упасть и не встать. В городе расцвел каннибализм. Ели человечину. Говорили, что мясо вкусное, похожее на свинину.
Александр был освобожден от службы в армии из-за близорукости. Отец выхлопотал ему бронь. Но лучше бы он ушел на фронт. Там кормили.